Сейчас Биркин, а тогда Шишкин

Вы думаете, бренд значит что-то только сейчас? В девятнадцатом веке он играл не меньшую роль — просто назывался иначе. Тогда имя художника уже обладало рыночной стоимостью, влияло на продажу картины и определяло её судьбу. Неважно, кто держал кисть — важно, чья подпись стояла внизу холста.

Когда галерист Павел Третьяков покупал живопись, он делал ставку не только на талант, но и на узнаваемость. Имя художника должно было работать, как логотип на люксовой сумке: вызывать доверие, восхищение и ощущение «высокой культуры».

Все мы знаем эту картину. Трое медвежат играют среди деревьев. Мягкий свет пробивается сквозь еловые лапы. Шишкин. Конечно, Шишкин. «Утро в сосновом лесу» — символ русского леса, детства и, кажется, самой России.

Но знаете ли вы, что эти медвежата — не его?

Вот как было на самом деле.

Иван Шишкин написал лес. Только лес. Один из своих типичных лесов с хвоей. Ни одного зверя. Ни одной лапки. Он вообще не любил вписывать животных в композицию.
А мишек дописал другой художник — Константин Савицкий. Именно он предложил идею с медвежатами и виртуозно вписал их в пространство.

Картину подписали вдвоем: Шишкин и Савицкий. Это была их совместная работа.

А дальше — началось самое интересное.

Картину купил сам Павел Третьяков. И… потребовал убрать подпись Савицкого.
Считал, что Шишкин — бренд, а животные на его фоне только мешают. Савицкий был вычеркнут из истории, будто его кисть не касалась холста. С тех пор «медвежата» стали считаться шишкинскими.

Это пиковая точка.

Самый растиражированный образ в русском искусстве не принадлежит заявленному автору. Сегодня никто не сомневается, что «Утро в сосновом лесу» — Шишкин. Мишки — Шишкин. Всё — Шишкин.

Но, как это часто бывает, настоящую драму скрывает молчание внизу картины. Там, где стерли вторую подпись.

P. S.
В 1970-х в СССР с этой картины делали сотни миллионов фантиков для конфет «Мишка косолапый». Репродукцию знали даже те, кто ни разу не был в музее.
Савицкий, в отличие от конфет, остался без признания.

#искусство #живопись #история

Занимайтесь всем, пожалуйста, с любовью…

Я обожаю архитектуру эпохи модерна. Это мой любимый стиль — вы наверняка уже заметили. Именно поэтому я пошла на экскурсию в кинотеатр «Художественный», посвящённую Фёдору Шехтелю.

К сожалению, вел её человек, который с порога признался: он терпеть не может модерн и считает Шехтеля мастером китча. У меня буквально перехватило дыхание. Китч? Только не Шехтель. Архитектор с тончайшим вкусом, с потрясающим чувством стиля и меры.

Очередным абсурдом стало то, что он не знал: Шехтель не имел официального диплома архитектора. Это самая важная деталь, которую необходимо знать, говоря об этом архитекторе, поскольку от этого факта зависела вся его жизнь. Когда я об этом упомянула, гид растерялся и промямлил что-то невнятное.

А потом он у меня спросил:
— А разве обязательно всё делать с любовью?
— Да, обязательно.
А вы бы пошли к стоматологу, который не любит то, что он делает? Или к любому другому специалисту узкого профиля?

Почему же тогда гид — или, тем более, учитель — может себе позволить не любить то, чему посвящает свою работу? Я считаю это профессиональным преступлением.

Я не дождалась конца экскурсии. Это было слишком тяжело. Погуляла одна, сделала красивые фотографии «Художественного» — и вышла.

Делайте, пожалуйста, только то, что любите.
Это видно.
Это слышно.
И это важно…

#возмущаюсь #искусство #архитектура #легко

Искусство отвращения

Герман Нич и театр, который лучше не видеть слабонервным

Вы думали, искусство бывает только эстетическим, красивым или удобным? Оно бывает ещё и отвратительным — как скальпель в руках больного извращенца. Оно может вызывать не восхищение, а судорогу, рвотный рефлекс, паническую атаку. Именно таким его делал Герман Нич.

Это настолько ужасно, что запрещено к просмотру психически неустойчивым людям. Это игра на стыке ужаса, отвращения и богохульства. Перформансы Нича — языческая месса, где художник становится жрецом, а зритель — соучастником обряда.

В 1960-х Нич основал Театр оргий и тайн. Его «акции» — это свиньи, кровь, распятия, обнажённые тела, псалмы, крики и обмороки. Белые холсты заливались кровью, разрывом, напряжением. Не спектакль — откровение плоти. Не галерея, а алтарь.

Он считал, что только сильное, переживание способно очистить человека. Что через страх, тошноту, насилие и ритуал можно достучаться до скрытых слоёв психики — к архетипам, к тому, что вытеснено.

Общество, разумеется, отвергало его. Его судили, преследовали, запрещали. Но за тем, что казалось сумасшествием, проступала логика — и искусствоведы увидели в этом не просто провокацию, а продолжение традиции трагедии, религии, тела как медиума.

Сегодня его полотна — часть музейных коллекций. Его тексты изучают в университетах. Его кровь — уже история искусства.

Нич доказывает: искусство — не только про красоту. Оно может быть скандалом. Страхом. Телом, лежащим на жертвеннике.

Моё мнение? Я не могу на такое смотреть. Я слишком чувствительна к таким вещам. Но это не значит, что это не искусство.
А что думаете вы?

#современноеискусство #сложно

Абрамцевская богиня. Портрет эпохи в одном лице


Вы угадали! Девушка на портрете - Вера Мамонтова.

Есть в истории русского искусства девушка, которую вы, конечно, знаете, но, вероятнее всего, не помните по имени. Вера Мамонтова — дочь того самого Саввы Мамонтова, который устраивал «русский Монмартр» в подмосковном Абрамцеве, превратив семейную дачу в креативный хаб эпохи империи.

Живописцы наперебой искали в её лице всё, что принято считать «русским идеалом». Виктор Васнецов — строгую боярышню, Михаил Врубель — мистическую Тамару из лермонтовского «Демона», Снегурочку и холодную Египтянку. Мамонтовская дочь отлично подходила для роли вдохновенной девушки на фоне пейзажа, музы русского модерна.

Но абсолютным триумфом её тихой и немного меланхоличной красоты стал, конечно, портрет Серова. Валентин Александрович смело посадил девочку за стол, дал ей в руки персики и позволил слегка растрепать волосы.

Бунт против парадности вышел таким убедительным, что картина, сперва отвергнутая как небрежная, вошла в историю, как символ русского импрессионизма, о котором нынче так модно рассуждать в московских гостиных.

Судьба Веры была тихой. Она вышла замуж за дворянина, родила троих детей, а в 1907 году умерла от воспаления легких — ей было всего 32. В истории она осталась как образ, жизнь воплощенная в искусстве. Абрамцево распалось, художники разъехались, ушёл век. Но она — осталась. В снегах Врубеля. В ветке Васнецова. В персике Серова.

#искусство #живопись #легко