​​БАБА, МОЖНО ЧЕРЁМУХУ ПОИСТЬ?

В спрятанном за парой раскидистых тополей от взора людского крепком домике-пятистенке на Пролетарской, 39 в Шебалино жили раньше деды Стафурские, Борис и Татьяна. В лихие девяностые Татьяна Львовна помогала словом и делом моему однокласснику Гоше Джугели, принимала большое участие в его воспитании. И накормит, и чаем напоит, и спать положит.

Сначала упокоились деды, после новые хозяева спилили тополя. А спустя много лет Гошу убили. Страшная эта весть два года назад взбудоражила всё село.

И вот, сегодня, проходя мимо питьевой колонки подле бывшего участка Стафурских, заметил я, что домик почти разобрали по брёвнам. Память о дедах, принимавших Гогу как родного внука, ныне хранит лишь черёмуха.

Облокотившись на старое прясло под брачующимся в эти дни древом, вспомнил я, как семилетний Гога, напившись ледяной воды из колонки, подбегал к Татьяне Львовне где-нибудь в начале августа и вопрошал, небрежно вытирая рукавом мокрый рот: «Баба, можно черёмуху поисть»?

Вспомнил, потом ещё раз глянул на сырые брёвна со следами извёстки, на проржавевшую ванну, молчаливо кричащую из завалинки, на осиротелую калитку с кованым запорным кольцом, и защемило сердце моё.

Какова глубина и сила твоя, память человеческая? Где ты живёшь? Как умираешь? Гога, прости меня. Пусть поёт тебе ветер, запутавшийся средь ветвей черёмухи из твоего детства, вечную память. Да я иногда спою.

Всё ты помнишь, черёмуха. И цветёшь сейчас так роскошно, как будто все живы и здоровы.

It is bad enough when people tread on your own toes, but to see them treading on the toes of those you love is worse.

John Galsworthy

Палестинская домохозяйка

Художник Ваэил Рабии (г. Рамалла, Палестина), международная художественная выставка «Душа Палестины».

Снимок картины сделан мною во время экспозиции выставки в Горно-Алтайском госуниверситете в апреле сего года.

Иногда те слова, которые тебе нужно услышать, пробиваются к тебе удивительными путями. Поехал я намедни в другой конец города за мёдом к одному честному пасечнику. Вынес он мне литровую баночку с горно-таёжным, а глядит, как будто рассказать желает что или спросить. Разговорились. И услышал я такую боль в его словах, такую исповедь... Вовремя. Очень вовремя. Спасибо тебе, Николай. Уверен, что тебе мои слова тоже нужны были именно сейчас.

А ты попробуй спуститься в ад. Ад, открытый тебе ближним твоим. С любовью спустись туда, задвинув на время свой ад. Прихвати с собой аптечку и огнетушитель. Не испугайся. Хотя, чего тебе бояться — твой-то ад ещё страшнее, ещё дремучее.

Не смей там бесцельно прогуливаться, в аду ближнего своего, не совершай лишних шагов. Помни, что там рождаются его боль, его слёзы, его страхи. Бинтуй, бинтуй, успевай, пока оба живы. Будет прятать иные раны сердца ближний твой — не дави, не лезь настырно. Перевязывай только те, что обнажены и кровят. Заживут они — доверят тебе и другие. Любовью лечи. Токмо ею сможешь помочь, слышишь?

Если, выбравшись единожды из ада ближнего своего, ты снова захотел туда, вновь приготовил бинты и жгуты, то ты любишь ближнего своего.

Кто имеет за плечами что-то, тот не ко всем с ярким солнцем кидается.

© Одна мудрая бабушка

Субботний майский день в Шебалино. Крестьяне ждут тепла: огороды почти не паханы, вершины полуторатысячников ещё не свободны от снега.