В аналитической психологии есть понятие архетипа Тени. (в поиске по каналу можно найти больше информации о Тени). Так называют совокупность тех сторон личности и психической энергии, которые не вписываются в привычный образ себя и потому оказываются вытеснены: от агрессии, зависти и эгоизма до вытесненной живости, спонтанности и силы. Именно из этого слоя поднимаются и те морализаторские импульсы, о которых мы дальше будем говорить, когда психика пытается удержать картинку «я хороший», вынося все неприемлемое вовне.

Когда я говорю о Тени, мне важно подчеркнуть ее не только как склад вытесненного, но и как особую функцию защиты психики. Там, где внутреннее напряжение между тем, каким я себя переживаю, и тем, что во мне реально есть, становится невыносимым, психика запускает целый моральный аппарат. Появляется внутренний морализатор, который охраняет границу между светлым образом себя и вытесненными импульсами.

Морализаторство в этом смысле не просто черта характера, а способ не встретиться с собственной Тенью. Чем больше внутри стыда и страха перед агрессией, завистью, эгоизмом, сексуальностью, тем охотнее человек берется судить других. На уровне переживания это ощущается как праведный гнев или высшая справедливость, а на уровне психики обслуживает одну задачу: сохранить картинку я хороший, зло где-то снаружи.

Там, где можно бы сказать себе: да, я злюсь, завидую, хочу власти, психика предпочитает найти носителя этого качества во внешнем мире и начать его разоблачать. На коллективном уровне это выливается в знакомые формы: травлю, кампании разоблачений, язык моральной чистоты и загрязнения. Группа объединяется вокруг ощущения собственной правоты, а тот, на кого спроецирована Тень, становится носителем всей грязи, от которой община пытается внутренне отмыться.

Работа с Тенью здесь не про отмену этики, а про переход от морализаторства к ответственности. Не отказываться от различения добра и зла, а заметить, какую часть того, «что я осуждаю вовне, я не готов признать в себе». Когда мы можем выдержать факт, что неприятное качество есть и в нас, защита перестает служить только отрицанию и начинает работать как опора: я знаю о своей разрушительности и потому могу решать, как с ней обходиться, а не разыгрывать ее вслепую.

Предлагаю 7 вопросов на рефлексию о своей Тени:

1. В каких ситуациях я испытываю непропорционально сильное раздражение, презрение или моральное возмущение по отношению к другим людям, и что именно во мне самом становится невыносимым, если предположить, что часть этих качеств мне тоже присуща.
2. Какие эпизоды в моей жизни я вспоминаю с таким стыдом, что до сих пор хочу вычеркнуть их из биографии, и что эти сцены говорят о тех частях меня, для которых в моей нынешней идентичности до сих пор не нашлось места.
3. Что из того, что я осуждаю в других, втайне привлекает, завораживает или вызывает скрытое восхищение. Какую заблокированную мной жизненную энергию могут содержать эти качества, если смотреть на них не только через призму морали, но и через призму либидо.
4. В каких местах моего жизненного сценария повторяются одни и те же разрушительные паттерны отношений, выбора, отказа от себя.
5. Какие фигуры в культуре, политике, искусстве, религии вызывают у меня либо фанатичную идеализацию, либо демонизацию.
6. Как Тень говорит через тело: в каких ситуациях у меня возникают внезапная тяжесть, зажатость, агрессия, онемение, соматические реакции, которые не укладываются в логику происходящего.
7. Если предположить, что во мне живёт способность к злу, жестокости, предательству, зависти, разрушению, в какой форме я уже её реализую: по отношению к себе, к своим возможностям, к близким, к миру. Что изменится, если перестать спрашивать «есть ли это во мне» и начать спрашивать «как именно это во мне действует и какой другой выбор у меня появляется, когда я это вижу».

Видео с закрытого клуба аналитической психологии «юнгианцы» во втором сезоне мы изучаем архетипы.

Завтра выходит третий выпуск Юнгианских бесед о юнгианском Таро.

Мы говорим не о гадании и не о предсказании будущего. Мы говорим о Таро как о символическом языке, через который психика может говорить о себе. В центре разговора один из самых острых вопросов: где заканчивается аналитическая работа и начинается магическое мышление? В чем разница между картой как знаком судьбы и картой как образом актуального состояния бессознательного?

В беседе со Станиславом Решетниковым мы обсуждаем, можно ли понимать Таро через юнгианскую теорию синхронистичности, почему архетипический образ действует сильнее готовой интерпретации, как Таро связано с активным воображением, и почему такой инструмент требует меры, рамки и достаточно крепкого эго. Отдельно говорим о рисках: буквальности, инфляции эксперта, профанации символа и подмене внутренней работы внешним знанием

Это разговор о границе между символом и суеверием, между встречей с бессознательным и соблазном отдать ему свою волю.

Если тема вам близка или вызывает сопротивление, этот выпуск стоит посмотреть.

Гость выпуска: Решетников Станислав Игоревич
аналитический психолог, юнгианский таролог
Канал: "ИНСАЙТ ПОРТАЛ"

Друзья, мне хочется ввести небольшую рубрику, посвященную датам в истории психологии, психоанализа и смежных направлений мысли. Речь не только о памятных именах и биографических датах, но и о тех сдвигах, через которые менялось само понимание души, сознания, симптома, внутреннего опыта и человеческой субъективности. Иногда это будут даты рождения, иногда публикации, иногда события, незаметные на первый взгляд, но важные для истории психологической мысли.

8 апреля 1859 года родился Эдмунд Гуссерль — философ, которого обычно считают основателем феноменологии (книги). На первый взгляд это имя принадлежит скорее истории философии, чем истории психологии. Однако в действительности без Гуссерля трудно понять один из важнейших поворотов в европейской мысли о психическом: поворот от внешнего описания психики к исследованию переживаемого опыта как особой реальности.

Значение Гуссерля для психологии заключается не в том, что он поставил под вопрос сам способ, которым психическое изучается. Его мысль возникала в эпоху, когда психология все увереннее утверждала себя как наука по образцу естествознания: измеряющая, классифицирующая, объясняющая. На этом фоне Гуссерль настаивал, что

сознание нельзя до конца понять, если обращаться с ним только как с объектом среди других объектов.

Феноменология, в его понимании, должна была описывать структуры опыта так, как они даны самому переживающему субъекту, то есть из перспективы первого лица. Феноменологический проект вырос как критика психологизма и натурализма, то есть как несогласие с попыткой свести мышление, смысл и сознание к фактам психической природы, изучаемым по модели естественных наук.

Гуссерль не отрицал значение психологического исследования как такового, но он видел опасность в том, что психология, увлеченная научной объективностью, может утратить сам предмет, ради которого существует, — живой, смыслообразующий опыт субъекта. Это напряжение между объяснением и пониманием, между измерением и описанием, между психикой как наблюдаемым феноменом и психикой как внутренне переживаемой реальностью, стало одним из ключевых напряжений всей дальнейшей истории психологической науки. В этом смысле Гуссерль принадлежит генеалогии тех направлений, которые позднее будут настаивать на ценности субъективного опыта: феноменологической психологии, экзистенциальной терапии, описательной психопатологии и в более широком смысле всем традициям, для которых внутренний мир не сводим к поведенческому или физиологическому описанию. Сильное влияние феноменологии оказало на психопатологию, в частности через Карла Ясперса и Людвига Бинсвангера, идеи Гуссерля предвосхитили важные ходы в смежных дисциплинах, включая когнитивную психологию.

Заслуга Гуссерля состояла в том, что он вернул европейской мысли дисциплину внимания к тому, как именно дан мир сознанию. Не только что человек думает, но как он переживает, как направлен на объект, как возникает смысл, как строится очевидность, как сам мир является субъекту. Для психологии это имеет принципиальное значение. До интерпретации, до диагностики, до теории необходимо удержать сам феномен — то, как нечто переживается. В этом смысле феноменологическая установка стоит у истоков той интеллектуальной честности, без которой невозможна ни клиническая работа, ни подлинное исследование субъективности. Феноменологию определяется как исследование сознательного опыта, как метод описания и анализа сознания.

Поэтому дата 8 апреля может быть для нас не просто напоминанием о рождении крупного мыслителя. Это повод вспомнить, что история психологии — это не только история методов, школ и диагнозов, но и история борьбы за сам способ видеть человека. Гуссерль напоминает нам, что душевная жизнь не исчерпывается тем, что можно измерить, и что у внутреннего опыта есть собственная структура, требующая точности, терпения и особого языка описания.

#этот_день_в_истории_психологии

В продолжение разговора о переносе перейдем к его более глубокому измерению — архетипическому.

Обычно, когда мы говорим о переносе, мы имеем в виду повторение прошлого в настоящем: в фигуре аналитика оживают ранние ожидания, страхи, фантазии и дефициты пациента. Но перенос не исчерпывается только личной историей. В нем может активироваться не только память о матери, отце или других значимых фигурах, но и более глубокий пласт психики, связанный с архетипическими образами.

В материале я разбираю различие между эго-переносом и архетипическим переносом.

Отдельно я пишу о том, почему аналитическая работа не может начинаться сразу с архетипических интерпретаций. Слишком раннее архетипическое толкование нередко уводит пациента в интеллектуализацию или инфляцию, заслоняя его собственную боль, зависимость, страх, ярость и объектную тоску. Поэтому анализ обычно начинается с уровня, наиболее близкого к эго-сознанию, и лишь затем, по мере углубления, может быть раскрыт более широкий символический и архетипический смысл происходящего.

В статье также привожу клинический пример того, как один и тот же материал может быть понят сначала на уровне личной истории, а затем — на уровне архетипического образа. Именно эта последовательность позволяет архетипу не заслонить живой опыт.

Можно почитать на дзен или послушать в виде подкаста здесь, там чуть больше рассуждений.

#аудиоподкасты_юнгианского_факультатива

20 апреля 1914 года Карл Густав Юнг направил официальное письмо, в котором предложил свою отставку с поста президента Международной психоаналитической ассоциации. В этом письме он писал:

Internationale Psychoanalytishe Vereinigung. Küsnach-Zürich, 20 апреля 1914 г.:
Дорогой господин Президент. Последние события убедили меня, что мои взгляды находятся в резком противоречии с большинством членов нашей Ассоциации, так что я больше не могу считать себя подходящим президентом. Потому я предлагаю свою отставку совету президентов местных отделений с благодарностью за доверие, которым я до сих пор пользовался. Преданный вам, доктор К.Г. Юнг

К этому моменту под общим именем психоанализа уже существуют разные представления о природе бессознательного. В одной линии в центре оставались вытеснение, инфантильный конфликт и судьба влечения. В другой бессознательное открывалось как символическая, образная и мифопоэтическая глубина психики, связанная не только с прошлым, но и с внутренним движением к целостности.

Бессознательное начинает мыслиться и как продуктивная, образотворящая, символическая реальность. Позднее из этого вырастут темы, без которых аналитическую психологию уже невозможно представить: архетип, символ, индивидуация, компенсация, Самость, религиозная функция психики, психологическое значение мифа и образа.

Иногда новая мысль рождается не тогда, когда все соглашаются, а тогда, когда становится невозможно дальше говорить на прежнем языке. Уже позднее постъюнгианская традиция будет понимать аналитическую психологию как самостоятельную дисциплину, идеи и практика которой могут утверждаться безотносительно тех людей, которые стояли у ее истоков. Сначала возникает различие. Потом оно требует собственного языка. А затем постепенно становится отдельной традицией.

В автобиографическом тексте Юнг вспоминал повторявшийся в 1914 году сон:

«...в середине лета арктический холод спустился и покрыл землю льдом. …Вся зелень была убита морозом. … Третий сон, однако, имел неожиданный конец. Там стояло облиственное дерево, но без плодов (мое древо жизни, думал я), листья которого от воздействия холода преобразились в сладкие гроздья, полные целительного сока. Я сорвал грозди и дал их большой, ждущей толпе»

.

После отставки Юнга процесс пошел дальше уже на институциональном уровне. 30 апреля 1914 года Фрейд написал президентам шести европейских отделений Ассоциации — в Берлине, Будапеште, Лондоне, Мюнхене, Вене и Цюрихе. Он предложил не созывать отдельное собрание, а решить вопрос по переписке и выбрать временного президента. На эту роль Фрейд выдвинул Карла Абрахама, поскольку именно он находился в наиболее удобной позиции для подготовки следующего конгресса, намеченного на осень 1914 года в Дрездене.

Президенты отделений согласились с этим предложением, и Абрахам стал временным президентом Ассоциации до следующего конгресса. В следующем выпуске Zeitschrift он редактировал Bulletin, а местом проведения Пятого конгресса был предложен Дрезден. Однако дальнейшие события быстро изменили ситуацию. Уже 10 июля Цюрихское общество проголосовало за выход из Международной психоаналитической ассоциации. При этом Zeitschrift и Imago должны были продолжить выходить, тогда как будущее Jahrbuch оказалось под вопросом. Вскоре из-за события в большом мире, то есть начавшейся войны, конгресс пришлось отложить на неопределенное время.

На этом фоне особенно показателен и следующий шаг Юнга. В конце июля 1914 года он был приглашен Британской медицинской ассоциацией выступить в Абердине с лекцией о значении бессознательного в психопатологии. В этой лекции он еще кратко и уважительно упомянул Фрейда, поблагодарив его за то, что тот обратил внимание на важность сновидений. Но самого слова психоанализ уже не употребил. Это маленькая, но очень выразительная деталь. Она показывает, что дистанция к этому моменту стала не только организационной, но и языковой.

#этот_день_в_истории_психологии

Про переход и кризис.

На этом фото я стою на камне у реки Аузун-Узень. С крымскотатарского языка переводится как «поток изо рта (пасти)» Вода мутная, быстрая, холодная. Над головой голые ветви, лес еще не проснулся. В таких местах особенно ясно, что переход начинается не там, где нам постелили дорожку, а там, где ее нет.

Кризис часто переживается как потеря берега. То, что вчера держало, сегодня не работает. Привычные объяснения становятся тонкими. Хочется либо срочно вернуться, либо одним рывком перепрыгнуть на другую сторону. Но психика устроена иначе: она адаптируется не героизмом. Она сужает горизонт до ближайшего шага, до дыхания, до простого вопроса: где сейчас моя нога, где сейчас мое да, где сейчас мой предел.

Переход важен потому, что он отнимает иллюзию контроля и возвращает реальность выбора. Не глобального, не красивого, а повседневного и нравственного. В такие периоды особенно заметно, как легко мы отдаемся внешним шумам, чужим сценариям, автоматическим решениям. И как трудно, почти противоестественно, выдерживать неопределенность. Холлис писал, что жизнь не обязана быть удобной для эго. Она обязана быть правдивой для души. И тогда кризис становится не поломкой, а требованием перехода.

Река в этом кадре для меня не просто пейзаж. Это образ того, что течет независимо от моих планов. Вода не спрашивает, готова ли я. И я могу только учиться стоять, пока она в движении. Переход не всегда про скорость. Иногда он про верность шагу, про способность не бросаться в спасательные фантазии, а оставаться в контакте с тем, что есть.

И, наверное, в этом и есть общий человеческий смысл. Мы, люди, именно здесь, на таких камнях посреди течения, учимся быть собой. Не когда все ясно и удобно, а когда нет берега под рукой и будущее не дает гарантий. В кризисе мы перестаем жить по инерции. Мы начинаем различать, что в нас живое, а что привычное. Что стоит сохранить, а что пора отпустить, как старую кожу. И если мы выдерживаем этот участок, то по ту сторону появляется не идеальная жизнь, а более живая. Та, где мы меньше предаем себя и больше умеем быть в движении, не теряя внутреннего центра.