В тему долгоживущих книжных клубов – с удовольствием прочитала про читательскую группу, в которой люди читали «Поминки по Финнегану» двадцать восемь лет, вот только закончили. Хороший результат для любителей. Читательская группа, которую вел профессионал – один из ведущих специалистов по Джойсу – прочитала роман за 15 лет. Автору, чтобы написать, понадобилось 17 лет.

Все участники этого замечательного книжного клуба говорят, что замечательно проводили время.

Роман, правда дико сложный. Толкиен разработал для своих книжек живые нечеловеческие языки, Джойс сделал что-то похожее, только написал им весь роман целиком. Произвольный фрагмент выглядит так:

Assiegates and boomeringstroms. Sod's brood, be me fear! Sanglorians, save! Arms apeal with larms, appalling. Killykillykilly: a toll, a toll. What chance cuddleys, what cashels aired and ventilated! What bidimetoloves sinduced by what tegotetab-solvers!

Если разбирать по слову, то можно постепенно разгадать, что хотел сказать автор, потому что все откуда-то принесено и с осмысленной целью размещено в романе. И даже перевод на русский язык есть! Не представляю, как это было сделано.

Я же лелею амбициозный план прочитать в книжном клубе Просветителя «Создание атомной бомбы» Ричарда Роудза, отличную книжку, которая длиннее «Поминок по Финнегану» (1120 страниц против 628), но существенно понятней, несмотря на мощные порции ядерной физики, сведений из инженерии и геополитических выкладок. В возможность прочитать на клубе верю, я же ее прочитала два раза на двух языках, и ничего. Книга – огонь, перевод отличный, а в комплект можем вместе посмотреть «Оппенхаймера».

Вчера с большой радостью и гордостью вручила премию Просветитель.Перевод в гуманитарной номинации команде, которая выпустила на русском работу Анила Сета «Быть собой. Новая теория сознания». В естественно-научной номинации - победа за переводчиком огромной и сложной книги Сиддхартхи Мукерджи "Ген. Очень личная история". Благодаря тому, что перевод обеих книг отличный, читается влет, очень советую.

Церемония вручения Просветителя – мой любимый новогодний корпоратив, где все собираются, чтобы порадоваться за авторов, переводчиков, редакторов хороших книжек. Я в этом году почти ничего не читала из шот-листов (кроме Перевода!), и уже с удовольствием наметила себе книжечки:

- «Война патриотизмов: Пропаганда и массовые настроения в России периода крушения империи», Владислав Аксенов (однофамилец, совпадение случайно) – потому что пропаганда – область моего отдельного интереса
- «Корпорация самозванцев. Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР», Олег Хлевнюк. Это такой «Золотой теленок», только куда как менее веселый и более размашистый, плюс вся правда. Думаю, что будем читать на клубе Просветителя.
- «Что случилось с климатом», Рамиз Алиев. Мне-то кажется, что климатические изменения – вообще самое главное, что сейчас происходит, и все планы типа больших переездов, бизнеса и даже поездок с целью посмотреть чудеса света надо строить с учетом малоприятных перспектив радикального изменения того, какие регионы вообще будут пригодны для жизни.

И "Социальная структура провинциального общества" Юрия Плюснина - я, по ряду причин, живо интересуюсь такими штуками. И
"Динозавры России. Прошлое, настоящее, будуще" Антона Нелихова, потому что будущее динозавров России не может не волновать душу.

Книжка про императоров Мэри Бирд показывает, как, на самом деле, мы мало знаем о реальности Древнего Рима. Скажем, многие императоры увлекались рисованием, стихосложением и другими изящными искусствами, вплоть до упражнений в имитации разных почерков (тут вспоминается, конечно, тихий князь Мышкин). И ничего не дошло до нас, разве что записки Марка Аврелия и Цезаря. Императоры писали тонны писем, распоряжений и документов – некоторые, типа Северуса, даже в постели продолжали писать. Времена такие были, что от верховного лидера предполагалось личное осуществление своих полномочий, что военных, что менеджерских. Тоже мало, что осталось.

Как они вообще управляли империей, имея в двадцать раз меньше чиновников на душу населения, чем, скажем, китайские императоры? Ну аутсорсили много – сбор налогов отдавали откупщикам, понятно, но этих тоже надо было менеджерить. Известно, что единственным императором, который объехал все провинции в период расцвета Рима, был Адриан, остальные не смогли предпринять такое путешествие.

То, что представлять себе императорские дворцы по музейным залам и сохранившимся руинам вилл – большая ошибка, все знают, там же все было заставлено и завалено разными предметами, и в каждом углу кто-то шевелился. А планировка дворца предполагала максимальную степень запутанности, чтобы забравшиеся чужие убийцы там как можно дольше плутали – сейчас так большие супермаркеты строят – конечно, зачем императорам чужие ассасины, когда своих, домашних хватало.

Осень и зима – самое лучшее время в книжном мире, сезон больших премьер, итогов премий и больших списков лучших книг года.

Книжные списки – это песнь сирены, которая заманивает тебя, чтобы утащить в бездну. Но как приятно. Егор Михайлов в своем канале делает (и в этом году планирует) к каждому нон-фику «пакет с пакетами», то есть список списков того, что купить на ярмарке, сам вид этой базы данных каждый раз приводит меня в трепет, титаническое зрелище.

В этом году мне нравятся два классических списка – это 100 выдающихся книг 2023 года NYT и список книжных подарков Тертулии. У меня книжный план приблизительно намечен, но про все заметные книги года я так или иначе что-то знаю, а все равно интересно. Эти списки чем молодцы – тем, что у них идея не столько рассказывать про книгу, сколько коротко объяснять, зачем ее читать. Вот эта «продажа» книги читателю, питч, из которого человек понимает, в чем смысл инвестиций времени и усилий в конкретную работу, кажется мне важной штукой. Редакторы NYT проделали это упражнение сто раз подряд, чему, конечно, стоит поучиться.

Из перечисленного я прочитала Birnam Wood by Eleanor Catton – сатирический экологический Шекспир со всеми вытекающими последствиями, Yellowface by R.F. Kuang – тоже сатира, но уже про мировую издательскую индустрию. У обеих книжек нелепые и предсказуемые финалы, но они не лишены своего обаяния.

Из списочного нонфикшена я хочу прочитать Anansi’s Gold by Yepoka Yeebo – как мне кажется, отвратительный в своей сути колониализм внезапно вырастил редкое сокровище, книги, сразу написанные на английском языке, который для авторов родной, но с совершенно другой оптикой, другим образным рядом, другим всем. Это уникальный подарок – непереводные книги другой культуры. «7 лун Маали Алмейды», например, такие, или весь Салман Рушди. Ну вот и Йеебо на своем родном английском рассказывает поразительную штуку про авантюриста, который, как говаривал Ретт Баттлер, «сделал казну конфедератов честной женщиной», только несколько иначе и в отношении национального золотого запаса Ганы.

Невероятно смешной отрывок из книги про императоров про церемонии воинского триумфа.

Триумф – процедура приятная, но трудная, потому что императора часами возили по брусчатке на красивой колеснице без рессор и пружин, как признавался немолодой уже Веспасиан – больше ему такого не надо. В процессии не только гнали пленных и несли трофеи, но и проводили небольшую всемирную выставку просветительского характера – чтобы познакомить горожан с побежденной страной: деревья и растения, привезенные из того края, макеты побежденных городов, изображения пейзажей, животных и местных народов. Есть в этом что-то очень занимательное для воображения.

И особенно отличились Калигула и Домициан, которые намутили себе по триумфу за победы, которых никогда не было. Трофеи взяли из дворца, а пленными назначили каких-то германцев, которых переодели, перекрасили в рыжий цвет и научили нескольким фразам на галльском. Императоры знали, как важно производить правильно впечатление.

Рассказала изданию The Kult Talk, что думаю о новом витке популярности книжных клубов, почему никакой сущностной разницы между фикшеном и нонфикшеном не существует и о простой радости чтения. В общем, примерно тоже самое, что я обычно говорю.

Друзья, если вы читали «Дорогу» Кормака Маккарти, расскажите, пожалуйста, что вы увидели в этом коротком притчевом тексте кроме довольно прямолинейной истории про любовь, преодоление и стремление нести огонь? Мне для дела нужно!

В комментариях спойлеры, хотя историю трудно совсем уж взорвать раскрытием финала или какой-то загадки сюжета.

Upd - обсуждение в комментариях - огонь, спасибо огромное за него. Много поняла.

Пока обсуждали «Дорогу» (кстати, если у вас есть мнение – это тот случай, когда оно очень нужно), сформулировала мою идею привлекательности постапокалиптиков. Я любила книжки о событиях, разворачивающихся после того, как «копья атомного огня пали с кровавого неба» вплоть до весны 2020 года, когда началась пандемия.

Мне кажется, что конкретно тот ген в ДНК постапокалиптиков, который делает их таким притягательным, они получили не из универсального мифа о конце света, а из «Таинственного острова» Жюля Верна, неотразимого текста, где люди, благодаря своим знаниям, трудолюбию и протестантской этике создают себе отличную жизнь с самых основ. Приятные постапокалиптики про это: вся сложность цивилизации схлопнулась до жестокой, но комфортной простоты, и спасшиеся избранные строят себе домик. Все истории про домик замечательно размещаются в сердце.

Хороший пример «Мальвиль» Робера Мерля – там все сначала очень пугаются и кого-то теряют, зато потом замечательно живут в средневековом замке, у них полно свиней и винтовок, а лить пульки не так уж и трудно. Абсолютно комфортное чтение, не хуже «Маленького домика в больших лесах», только для более старшей аудитории.

И только в конце марта 2020 года я поняла, что даже зомби-апокалипсис не сделает жизнь проще – все только осложнится новыми обстоятельствами. Хорошо помню момент, когда объявили, что на весь апрель под страхом наказаний и штрафов надо закрыть офисы продаж, но продолжить платить зарплаты, аренду и налоги. Это был очень любопытный опыт (и не помню, чтобы мне выдали медаль за сохранение всех рабочих мест и выплат). После этого жанр потерял для меня свою прелесть.

Бирд интересно разбирает совершенно универсальную логику, стоящую за скульптурными портретами императоров. Изваяния носили исключительно политическое значение и цели передать неповторимую индивидуальность правителя у их создателей не было – делалось несколько основных портретов и дальше их копии распространялись по провинциям. В мире без газет и телевизора тоже надо как-то показывать людям их верховного лидера.

Некоторые соображения древних императоров или их советников считываются и сейчас. Например, если император приходил к власти через усыновление предшественником (иногда крайне условное, как это было с Септимием Севером, усновившемся к Марку Аврелию без всякого участия уже покойного Марка Аврелия), его портреты делались похожими на «отца», чтобы закрепить эту связь. Обычно в таких случаях предыдущий император еще и получал много дополнительных посмертных почестей и запускались истории о его благородном характере, простоте, мудрости и прочем.

Если же переход власти проходил с убийством предыдущего императора, то преемник всячески подчеркивал, что он-то совсем не такой, а тот был совсем плохим, порочным и развратным, и выглядит совсем иначе.

На приведенной картинке из книжки, закономерность прослеживается неидеально (потому что там не все императоры), но где-то видно, например, на разности портретов пышущего здоровьем Нерона (последний в первом ряду) и следующего за ним Веспасиана, изображенного зрелым мужем с лицом, испещренным озабоченными морщинами.

Также интересно, что как Адриан – первый из императоров, желающим слыть философом, задал моду на роскошную кудрявую бороду в древнегреческом стиле, так потом всем приходилось поддерживать этот стиль, который особенно шел задумчивому Марку Аврелию и не очень подходит простецкому Каракалле.

Меня всегда шокирует оценка, что от античного греко-римского наследия нам досталось процентов пять, а все остальное – тексты, предметы, здания – потеряно в песках времени. Это поражает: вот есть у нас огромный и прекрасный гомеровский эпос, а было в двадцать раз такого больше.

С визуальной культурой похожая штука – образы императоров считались крайне важной частью имперской пропаганды, статуями и холстами было наводнено все. До нас дошли только относительно небольшие мраморы, а так-то императоры любили гигантские изваяния, в пятнадцать-двадцать раз больше натурального размера. Из цельного куска мрамора такое вырезать невозможно, обычно делали каркас, металлическое туловище и каменные конечности (вполне циклопические). Огромный Нерон стоял около Колизея, поэтому Колизей так и называется.

И очень много было живописных портретов, которые почти не сохранились. Это миниатюрное изображение Септимуса Северуса с женой и детьми чуть ли не единственное. А был же и портрет того же Нерона в тридцать метров высотой. Поскольку портреты существенно дешевле изваяний, их было невероятно много, повсюду.

К концу книга Бирд разгоняется и начинается самое интересное. Например, про обожествление императоров. Вообще ничего непонятно, прочитала бы об этом отдельную книгу, потому что теперь мне кажется, что римский императорский культ породил в Европе всю эту последующую тему с сакральностью монаршьей власти, двумя телами короля и прочими проявлениями холопского недуга.

Варварская восточная традиция с божественным фараоном или там другим царем понятна, кто главный – тот по-настоящему главный. Римляне эту гадость соединили со своей очаровательной любовью к построению юридических систем и превратили в полностью политическое действие – вопрос об обожествлении очередного умершего императора решал Сенат. Решающим фактором было то, насколько новый император хотел быть прямым преемником предыдущего. И то без гарантий.

Вот Клавдия обожествили, но это не помешало Нерону минимизировать почести божественному, а учителю Нерона, Сенеке, написать обидную сатиру «Отыквление Клавдия», в которой Клавдий пришел на Олимп записываться в боги, а его оттуда весьма унизительно гонят в царство обыкновенных мертвых. Про отыквление можно было бы сочинить много веселых параллелящих шуток, но я тыквогейт, скорее, порицаю. Сатира все равно дико смешная, хотя и выставляет автора, великого стоика в не лучшем свете.

Простите, какое-то время про императоров больше уже не буду! Две прекрасные картинки.

Бюст жизнелюбивого Нерона, которому постригли волосы и добавили морщин, чтобы превратить в умудренного Веспасиана. Практичные люди!

И официальный потрнет Окативиана Августа, исполненный его преданными египетскими подданными (Август - справа). Это к вопросу о том, как кто воспринимал обожествление цезаря.

Хочу отметить, что аудиокнига Бирд сделана со всей добросовестностью. Она отлично начитана автором, и к ней прилагается большой pdf-файл с иллюстрациями, примечаниями, гайдом по именам, картами и огромной библиографией.

Минутка дружеской рекламы. Один мой родственник делает наборы из кубиков для детей: кубики вырезаны из массива сосны, у них точная геометрия и они ничем не покрыты, просто зашлифованы до полной гладкости (безопасно для совсем маленьких детей). В наборе 60 деталей и прочная коробка для хранения, за все - 1500 рублей плюс пересылка. Если у вас в ближайшей окрестности есть кто-то возрастом от года до пяти лет, этому человеку нужны такие кубики к Новому году.

Купить на Авито.

Книгой декабря в клубе Просветителя была работа Екатерины Колпинец «Формула грез. Как соцсети создают наши мечты», вошедшую в длинный список премии этого года.

Мне нравится базовый замысел книги – писать про соцсети (в первую очередь, про запрещенную за неведомые грехи соцсеть с квадратными картинками и сторизами) не как про зоопарк инфлюэнсеров, которые за счет своей необычности или чего-то еще собрали миллионы подписчиков и капитализируют этот поток человеческого внимания, а как про зеркало, в которое смотрится все человечество и меняет себя, чтобы изменить свое отражение.

На обсуждениях была просто жара, потому что в книге есть много такого, как говорит молодое поколение, триггерящего. Поскольку книга – про массовые стратегии обращения с страшно запрещенной, но доступной россиянам соцсетью, то читатель воспринимает себя объектом этнографического исследования, и стилистика текста такова, что у многих возникает не то чтобы приятное ощущение простого коротышки под ироничным взглядом автора.

Один из самых здоровских тезисов, которые мы обсуждали, был про беду самообъективации. Когда ты должен буквально работать собой, чтобы получить что-то взамен от социальной сети – заказы, прочтения твой статьи, образ крепкого профессионала – ты начинаешь относиться к себе же слишком инструментально, и начинаешь работать уже не на свою жизнь, а на ложные метрики сети. Одна из лучших глав в книге посвящена лжи про «работу мечты», которая очень часто является принаряженной поденщиной без социальных гарантий и вот этим превращением себя в некий девайс. Драматический и поучительный кусок!

Или про метод, идеологическую рамку. Постепенно все сошлись на том, что в работе описывается практически неомарксизм с обсуждением, кому принадлежат средства производства, и как трудно быть цифровым пролетарием. Тут, конечно, стоит напомнить, что макбук, многократно поминающийся в книге, средством производства не является.

Еще, конечно, можно поспорить о том, что и как задает норму внешности и поведения. Соцсеть это делает довольно мощно, даже некоторые участники вдруг обнаружили, что им нравятся белые стены и монстеры – а почему, ну потому что видят и постоянно в сторизах. Но и до всего этого у всех были ковры и стенки, например. Или плюшевые коврики с оленями. Или гобелены. Не то что бы что-то новое, но такое, разогнанное масштабом.

Много обсуждали дихотомии между спонтанностью и сценарностью, «настоящей» фотографией и отретушированным изображением и некорректно следующей из них максималистской разностью между правдой и ложью. Потому что никакая фотография не является правдой, а сценарий не означает ложь.

Книга декабря – «Что случилось с климатом» Рамиза Алиева, победитель Просветителя 2023 года в естественно-научной номинации. Приходите, это будет интересно.

По дороге в школу слушаем с сыном «Двадцать лет спустя», в котором Дюма внезапно проявляет немалую долю юмора и прагматизма. Когда я читала эту книгу в детстве, мне казалось удивительным, что герои, в принципе, еще живы и способны вскарабкаться на лошадь, не развалившись на куски, такое-то старичье, а теперь я сама ровно в их возрасте, и вполне понимаю, о чем думают люди, повидавшие в юности много удивительного и храбро служившие сильным мира сего, и, при этом, обнаруживающие себя в 40+ не то чтобы в окружении воплощенных мечтаний этой самой, уже ушедшей, юности.

Самый честолюбивый из всех четверых Д’Артаньян на все двадцать лет уныло застревает ровно в той точке, которую достиг в конце «Трех мушкетеров» - и у Дюма есть для этого отличное объяснение: он, при всей своей сметке и энергии, командный игрок, и без иезуитской изворотливости и светского очарования Арамиса, мудрости (мудрости? ну ок) Атоса и незамутненного жизнелюбия Портоса теряется в этом сложном мире. Особенно забавно, что Д’Артаньян честно признается себе, что никакая слава и почести ему больше не нужны, и будь у него приличная сумма денег, он бы выкупил земли вокруг отцовского замка и зажил бы сельским барином. Но вот оно как – в юности он хотел блестящего взлета, но не получил ее, в зрелые годы хочет спокойной помещичьей жизни, и не получит ее, а получит как раз ту самую головокружительную карьеру.

Безотчетно мне всегда казалось, что «Двадцать лет спустя» написаны, может, и не двадцать лет спустя, но существенно позже «Трех мушкетеров», а на деле второй роман вышел в 1845 году, всего через год после публикации первого. Хотела бы я почитать добротный разбор истории создания трилогии и того, как к ней относились современники!

В чате курса модераторов сообщают, что на Литресе у книги декабря книжного клуба Просветителя буквально только что появилась плашка "хит продаж".

В этом смысле хочется быть, как Опра, книжный квазиклуб которой потрясает рейтинги продаж. Если учесть масштаб продаж нонфикшена в России, это вполне достижимо.

В книжке Сапольски дошла до второй ее половины, где он объясняет, почему принятие идеи отсутствия свободы воли пойдет всем только на пользу. Но сначала ему приходится обосновать, почему эта идея не приведет к росту антисоциальных поступков (а что, это мои гены и воспитание, а не я, поэтому закажу все углеводы в ресторане и наору на подчиненных).

Начинает он примерно со следующего: вот раньше эпилепсию считали результатом прямого свободного выбора пустить в себя демонов, а сейчас все знают, что человек бьется в судорогах, потому что это такая болезнь. Никто не выбирает и не может выбрать, быть ему эпилептиком или нет. Более того, продолжает Сапольски, никто не выбирает, использовать ли ему все достижения медицины, чтобы скомпенсировать симптомы – его выбор предопределен экономикой, личным благосостоянием человека, а также тысячью факторов, которые делают его либо способным пить дорогие лекарства по сложной схеме и воздерживаться от удовольствий, который могут спровоцировать приступ, либо нет.

Дальше он переходит к шизофрении, и описывает очень интересную и пугающую вещь – говорит, что в середине прошлого века и до широкого внедрения препаратов, которые буквально опустошили психиатрические клиники, в США основной причиной шизофрении считали плохое воспитание со стороны матери – холодность, излишнюю опеку, подавление и так далее. То есть (по мнению Сапольски) именно это предъявляли всем родителям, которые приводили своих детей-подростков с тяжелыми симптомами к психиатрам. Это, конечно, пример необыкновенно жестокого мракобесия.

За выходные прочитала роман Алены Алексиной «Суть вещи». Это такая «Смилла и ее чувство снега», только героиня уже не просто замкнутая молодая женщина, а диагностированный аутист, и кругом не Копенгаген, а Пермь, злодеев и снега, впрочем, предостаточно.

Мне кажется, что эту книгу стоит почитать, потому что там здорово написан поток сознания главной героини, которая, в силу своих особенностей, чувствительна к мельчайшим деталям обстановки, тончайшим запахам-трещинкам вещей. Она даже не отдает себе отчета в каждом отдельном элементе конструкции, а собирает ее в объемную движущуюся картинку-погружение, которая может выглядеть в тексте как элемент мистики, но я думаю, что ничего сверхъестественного там нет. Что-то похожее описывается в сериале Ганнибал, где главный герой вглядывался в место преступления и воплощался в маньяка, восстанавливая все его ощущения и действия.

Роман мне кажется очень удачным в начале – уборщица против злодея городского значения, но к концу героиня переселяется из своего аутичного умвельта, наполненного вещами-гиперссылками на эпизоды из прошлого, ритуалами и легкими галлюцинациями, в мир параноика. Оказывается, что Пермь не просто наводнена могущественными педофилами, так они еще и следят за Лизой с детства, чтобы расправиться половчее, самоотверженная бабушка всю жизнь контролировала ее и кормила таблетками, чтобы сохранять свою власть, а друзья-аутисты тоже образуют тайное общество и даже стоят за агентством. Вот этот финт кажется мне очень специфическим решением.

Сапольски – бесстрашный автор. Добралась в его книге к самому интересному – как относиться к преступлениям и наказаниям в мире без свободы воли, и там он вскользь пишет про то, что, конечно, восхищается юристами, которые pro bono защищают преступников, у которых нет денег на адвоката и нет даже понимания, как его выбирать и как с ним работать, но «в большинстве своем, это люди, которые были безнадежны еще в состоянии эмбрионов на втором триместре».

По мысли Сапольски, преступники не виноваты в том, что они делают, это не их выбор – совершать преступления, поэтому концепция наказания бессмысленна. При этом, он не таит, что она, конечно, бессмысленная, но весьма укорененная в психику людей и высших обезьян. Многочисленные эксперименты показывают, что дети от шести лет, шимпанзе и люди вообще с удовольствием смотрят на то, что кажется им справедливым воздаянием за нарушения, при этом, у них активизируются разные глубинные отделы мозга, и вот это ощущение «справедливого наказания» является органической частью мышления примата, которая, видимо, помогает им строить такие внушительные сообщества.

К счастью, история человечества показывает постепенный сдвиг от жестоких публичных казней, на которых преступника сначала затейливо мучали, а потом максимально жутким способом убивали к запрету смертной казни, и – в отдельных странах – к еще более важной идее, что никакой необходимости заставлять преступников страдать, достаточно просто изолировать их от общества, потому что несвобода и есть самое страшное ограничение. Сапольски указывает на опыт Норвегии, где даже кровавые убийцы отбывают свои сроки в комфортных условиях, и, при этом, статистика по насильственным преступлениям и рецидивам там прекрасная, несравнимая с США.

Важно понимать, что в идее Сапольски нет особого гуманизма, он описывает, скорее, утилитаристскую антиутопию, чем что-то приятное. Его мир – это мир, где никто ничего не заслуживает, поэтому надо просто минимизировать человеческое страдание, на самом деле, крайне неуютное место.