Когда началась Великая Отечественная война, мне было 17 лет, я тут же записалась в добровольную санитарную дружину при РОККе (Российское общество Красного Креста). Работала санитаркой в главном госпитале.
Тогда же окончила курсы медсестёр, а в конце лета 1941 года с приближением немцев к Москве была направлена на строительство оборонительных сооружений под Можайском. Там во время одного из авианалётов я отстала от своего отряда и была подобрана группой пехотинцев, которым нужна была санитарка. Вместе с ними попала в окружение и 13 суток пробиралась к своим по тылам противника! Уже в самом конце труднейшего пути при переходе линии фронта, когда в группе оставалось всего 9 бойцов, командир батальона подорвался на противопехотной мине. Вместе с ним погибли ещё двое бойцов, а меня сильно оглушило, но к своим я всё же добраться смогла.
Из-за тяжелобольного отца я вынуждена была эвакуироваться осенью 1941 года в сибирский Заводоуковск, отец умер в 1942 и больше меня здесь ничего не держало.

Став курсантом школы младших авиационных специалистов я узнала, что нас отправят в тыл! Ох, как я этого не хотела! Вспомнила, что у меня есть свидетельство об окончании курсов медсестёр и уже через несколько дней, в порядке исключения, получила распределение в санитарное управление 2-го Белорусского фронта.
Там я познакомилась с Зинаидой  Самсоновой.
Это ей посвящены строки:

"Знаешь, Зинка, я против грусти,
Но сегодня она не в счет.
Где-то, в яблочном захолустье,
Мама, мамка твоя живет"

В 1943 году я была тяжело ранена — осколок снаряда вошёл в шею слева и застрял всего в паре миллиметров от сонной артерии. Не подозревая о серьёзности ранения, я просто замотала шею бинтами и продолжала работать — спасать других. Скрывала, пока не стало совсем плохо.

Очнулась уже в госпитале и там узнала, что была на волосок от смерти.

В госпитале, в 1943 году, я написала своё первое стихотворение о войне:

"Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне"


После ранения я смогла вернуться на фронт! Воевала в Псковской области, затем в Прибалтике. В одном из боёв была контужена и 21 ноября 1944 года признана негодной к несению военной службы. Закончила войну в звании старшины медицинской службы. За боевые отличия была награждена орденом Красной звезды и медалью «За отвагу».

"До сих пор не совсем понимаю,
Как же я, и худа, и мала,
Сквозь пожары к победному Маю
В кирзачах стопудовых дошла.

И откуда взялось столько силы
Даже в самых слабейших из нас?..
Что гадать! — Был и есть у России
Вечной прочности вечный запас."

В декабре 1944 года я вернулась в Москву и хотя уже была середина учебного года, сразу же пришла в Литературный институт и стала посещать занятия первого курса. Тогда же встретила будущего мужа поэта Николая Старшинова, у нас родилась дочь Елена.
Всё своё свободное время я посвящала творчеству, мои поэтические сборники выходили один за другим!
В 1967 году я побывала в Западном Берлине. Во время поездки по ФРГ меня спросили:

«Как Вы сумели сохранить нежность и женственность после участия в такой жестокой войне?».

Я тогда ответила:

«Для нас весь смысл войны с фашизмом именно в защите этой женственности, спокойного материнства, благополучия детей, мира для нового человека».


В 1960-м, случились большие перемены в личной жизни. Я рассталась с первым мужем и вышла второй раз замуж за киносценариста Алексея Яковлевича Каплера,но его смерть в 1979 году так и осталась для меня невосполнимой утратой.

Меня разрывало изнутри, как и мою страну....

Что такое Перестройка никто тогда не понимал. Кто-то принимал с надеждой, кто-то с опаской.

В 1990 году я стала депутатом Верховного Совета СССР от женсоветов, много выступала в периодической печати не только со стихами, но и с публицистическими статьями, в которых с тревогой писала о том, как неоднозначно проходит перестройка, как у многих людей происходит девальвация высоко ценимых мной моральных и гражданских ценностей. Как-то мне задали вопрос, зачем я баллотировалась в депутаты, и я  ответила:

«Единственное, что меня побудило это сделать, — желание защитить нашу армию, интересы и права участников Великой Отечественной войны и войны в Афганистане».

Но в один момент пришло разочарование, я поняла, что ничего не смогу изменить.
Я потеряла мужа, я наблюдала крушение общественных идеалом и развал своей страны.

20 ноября 1991 года мой зять Андрей прочитал записку, которую я повесила на двери гаража:

«Андрюша, не пугайся. Вызови милицию и вскройте гараж".

В этот день поэтесса-фронтовик Юлия Друнина осознано ушла из жизни.  Заранее были написаны подробные записки всем – дочке, внучке, подруге, милиции.

«Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно, только имея крепкий личный тыл...Искренне завидую тем сверстникам, кто не вернулся с войны, погиб за высокие идеалы, которые освещали наше отрочество, юность и молодость».

***

«Покрывается сердце инеем -
Очень холодно в судный час...
А у вас глаза как у инока -
Я таких не встречала глаз.

Ухожу, нету сил.
Лишь издали
(Все ж крещеная!)
Помолюсь
За таких вот, как вы,-
За избранных
Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!».

– «Судный час».

Потому что жить в России-это и есть счастье!

А мы начинаем очередной интерактив ассоциаций❗

Каждый следующий участник должен написать в комментариях одно существительное, которое у него ассоциируется со словом предыдущего участника.

Например, ряд ассоциаций может выглядеть так:
1 участник: книга
2 участник: библиотека
3 участник: тишина и так далее.

Важно❗
- отвечать самому себе нельзя
- пишем только существительные
- 1 комментарий - 1 слово
- можно участвовать неограниченное количество раз

Поехали:
1 слово -  КОВЕР ⬇️

В феврале 1867 года в Одессе, в доме потомственных моряков, раздался крик новорождённого. «Будет моряком», — уверенно сказал дед, принимая на руки внука. Мальчика назвали Петром.

Дом Шмидтов дышал морем. На стенах — карты, на полках — модели кораблей, в разговорах — истории о штормах и сражениях. Дядя, Владимир Петрович, часто брал племянника на прогулки по порту:

«Смотри, Пётр, — говорил он, указывая на мачты. — Каждый корабль — это судьба. А моряк — тот, кто эту судьбу творит».

В 1880 году Пётр отправился в Петербург — в Морское училище. Кадеты шутили: «Шмидт? Да он уже с пелёнок знает, где север!» Но за бравой внешностью скрывалась тонкая, ранимая душа.

1888 год. Молодой мичман Шмидт возвращается в Одессу и встречает Домникию. Их брак стал вызовом: она — женщина с «жёлтым билетом», он — офицер императорского флота.

«Вы опозорили род!» — кричал отец.

«Честь — не мундир, — отвечал Пётр. — Это то, что внутри».

Брак рассыпался в скандалах. Пётр взял отпуск «по болезни», оказался в московской лечебнице. «Нервное истощение», — гласил диагноз. Но в глазах его читалась не усталость — боль.

После лечения он попробовал себя в воздухоплавании: поднимался в небо на аэростате, собирал толпы зевак. «Вот где свобода!» — восклицал он, паря над землёй. Но авария вернула его к морю.

А тут и русско‑японская война. Шмидт снова в строю. На кораблях эскадры Рожественского он видел, как рушатся иллюзии:

«Мы плывём не к победе, а к трагедии», — шептал он в каюте. Так и произошло.
Но на войну с японцами 38-летний лейтенант так и не доедет. В египетском Порт-Саиде его снимут на берег с приступом почечной болезни.

Сын Евгений позже описал в мемуарах те минуты, когда Петр Шмидт узнал о страшном разгроме русского флота в проливе Цусима: "Лицо его почернело и дергалось судорожными гримасами… В горле хрипело и клокотало. Видимо, отец боролся со спазмами, душившими его, не мог их осилить и задыхался. Я, в ужасе, бросился к нему. Отец на меня и не взглянул, да вряд ли он и видел тогда перед собой. Рванув обеими руками воротник белоснежного кителя так, что отлетели крючки, отец, в исступлении, забегал из угла в угол, отбрасывая ногой попадавшиеся ему на дороге стулья…"
Бездарных царских адмиралов, виновных в поражении, Шмидт обзывал "альфонсами на содержании государства".

А конфликт с контр‑адмиралом Чухниным поставил крест на карьере.
Этот момент важен, ведь спустя несколько лет именно Чухнин подпишет смертный приговор мятежному лейтенанту Шмидту. Сам же лейтенант в рассказах сыну объяснял стычки с начальником порта на исходе XIX века тем фактом, что Чухнин ранее был не в ладах с Владимиром Шмидтом, дядей нашего героя, в те годы, когда дядя командовал Тихоокеанским флотом. Якобы Чухнин, претерпев придирки Шмидта-старшего, позже отыгрался на Шмидте-младшем. Словом, запутанная, но показательная история из узкого мира военно-морской элиты полуфеодальной империи.
Кто там был прав или виноват, и был ли, мы уже никогда не разберемся. Но факт, что к началу XX века уволенный со службы лейтенант Шмидт работает уже в гражданском флоте.

1905 год. Севастополь. Город бурлил. На митинге у тюрьмы Пётр Петрович впервые почувствовал, как слова становятся оружием:

«Они стреляют в народ! А мы молчим? Нет! Клянусь до конца жизни бороться за свободу!»

Его речь на похоронах расстрелянных демонстрантов эхом разнеслась по бухтам. Матросы шептали: «Этот — наш».

С лета 1905 года события развивались стремительно. На Черном море стихийно вспыхнуло знаменитое восстание матросов броненосца "Потемкин". С осени начались повсеместные забастовки, в том числе в Крыму. Сам Пётр Петрович никогда не был членом или явным сторонником каких-либо политических организаций, но отчасти в шутку, отчасти всерьез именовал себя "социалистом вне партий".

2 ноября 1905 года на митинге в честь восьми человек, погибших в ходе неудачного штурма тюрьмы, произнёс речь, ставшую известной как «клятва Шмидта»: «Клянёмся в том, что мы никогда не уступим никому ни одной пяди завоёванных нами человеческих прав». 

Продолжение следует.

Ноябрьский Севастополь дышал напряжением. Ветер с моря приносил не только холод, но и тревожные вести — город жил слухами, будто сам воздух пропитался ожиданием перемен. В порту, где стояли корабли Черноморского флота, разговоры велись тише, взгляды — настороженнее.

Лейтенант Пётр Петрович Шмидт давно чувствовал: что‑то назревает. Он не был революционером по призванию — скорее человеком совести, который не мог закрывать глаза на несправедливость. Когда в октябре расстреляли демонстрантов у тюрьмы, что‑то внутри него надломилось. На похоронах погибших он произнёс слова, которые потом повторили тысячи: «Клянусь до конца жизни бороться за свободу».

Той ночью его арестовали. Держали на броненосце «Три святителя» — словно хотели, чтобы море заглушило его голос. Но Шмидт не замолчал. Даже под стражей он писал письма, передавал записки, и слухи о нём разлетались по кораблям быстрее штормовых волн.

В середине ноября он бежал из госпиталя. Город встретил его сумрачным молчанием, но в порту уже ждали. Матросы с «Очакова» знали: если Шмидт с ними — значит, пора действовать.

24 ноября на крейсере подняли красный флаг. Сначала неуверенно, будто пробуя на вкус саму возможность неповиновения. Потом — твёрдо, навсегда. К «Очакову» потянулись шлюпки с других кораблей. Люди приходили с оружием, с решимостью в глазах, с вопросами: «Что дальше?»

Шмидт поднялся на мостик. Ветер рвал пальто, но он стоял прямо, глядя на собравшихся.

— Мы не бунтари, — сказал он. — Мы требуем справедливости. Созыва Учредительного собрания. Восьмичасового рабочего дня. Свободы слова. И мы не отступим.

28 ноября на «Очакове» взвился флажный сигнал: «Командую флотом». Это было не хвастовство — вызов. В ответ город замер. Из портов, из казарм, из тёмных улочек — отовсюду смотрели на корабль с красным флагом. За ночь на сторону восставших перешли еще несколько кораблей, над которыми взвились красные флаги. Восставшие действовали без стрельбы, стихийный лидер Шмидт явно надеялся на силу морального примера. Позднее на суде он уверял — и вероятно, вполне искренне уверял, — что всеми силами старался избежать любого кровопролития. В первую очередь Шмидт занялся не захватом оружия, не ударом по командным центрам, а освобождением давно арестованных матросов с броненосца "Потемкин", мятеж которого отгремел еще летом.

Но силы были неравны.

На рассвете 29 ноября береговые батареи открыли огонь. Снаряды рвали воду вокруг «Очакова», потом — его борта. Дым, крики, запах гари. Шмидт стоял на палубе до последнего, пока матросы не схватили его за руки: «Надо уходить!»

Когда он ступил на берег, всё уже было решено. Аресты, допросы, приговоры. Суд был скорым.
— Вы понимаете, что это измена? — спросил судья.
— Измена — это расстреливать безоружных, — ответил Шмидт. — А мы лишь хотели, чтобы люди жили по‑человечески.

6 марта 1906 года на пустынном берегу прозвучали выстрелы.

А потом — тишина. Только море, как и прежде, билось о камни, будто пытаясь смыть следы того, что случилось.
Но память не смыть. Через годы, через десятилетия люди будут приходить к памятникам, читать письма Шмидта, спрашивать: «А что, если бы?..»

И в этих вопросах — не только история. В них — эхо того красного флага, что однажды взвился над Севастополем.

Представьте: за окном — промозглый петербургский вечер 1720‑х. В домах зажигаются свечи, слуги спешат расставить канделябры, а в просторном зале уже слышен гул голосов и перестук каблуков. Сегодня здесь — ассамблея, и сама атмосфера дышит новизной, непривычной для старой Руси.

Указ Петра I об ассамблеях был издан 307 лет назад,  26 ноября 1718 года. 

Первые мгновения: порог нового мира!
Вы входите в зал — и сразу ощущаете контраст. Ещё вчера вы сидели за тяжёлым дубовым столом в боярских палатах, а сегодня вокруг — зеркала в золочёных рамах, паркет, отполированный до блеска, и дамы в пышных платьях, словно сошедшие с европейских гравюр.

На стенах — портреты в парадных мундирах, на столах — фрукты в серебряных вазах и бокалы с венгерским вином. В углу музыканты настраивают инструменты: скрипки, гобои, клавесин. Воздух напоён ароматом воска, духов и табачного дыма.

Правила игры:
Ещё на входе вам напоминают о петровском указе:

приходить можно с 16:00, уходить — до 22:00;

хозяин не обязан встречать и провожать — вы вольны двигаться по залу как пожелаете;

поклона при входе и выходе достаточно — никаких церемоний;

можно беседовать, танцевать, играть, пить, курить (мужчинам) — но без излишеств.

За порядком следит Павел Ягужинский, «царь балов». Его взгляд скользит по гостям, отмечая тех, кто слишком робок или, напротив, чересчур разгорячён.

Пропустить ассамблею — риск навлечь немилость. Прийти и сидеть в углу — тоже.

Музыка начинает звучать — и зал преображается. Пётр I сам задаёт тон: он расставляет пары, показывает фигуры, смеётся над неловкими движениями.

Сегодня в программе:

менуэт — плавный, почти церемониальный, где каждое движение выверено;

контрданс — живой, с перестроениями, заставляющий улыбаться;

кадриль — где кавалеры сменяют дам, а зал наполняется шумом шёлковых юбок.

Вы замечаете, как государыня легко скользит в танце, а рядом молодая барышня, впервые вышедшая «в свет», краснеет от внимания офицера.
Танцы — не просто развлечение. Это язык нового общества, где умение держать спину и вести беседу ценится не меньше, чем родовитость.

Между танцами вы подходите к столам. Здесь:
пироги с рыбой и грибами — дань русским традициям;

голландская ветчина и французские сыры — привет из Европы;

апельсины и виноград — роскошь, доступная лишь на таких вечерах.

Из напитков — анисовая водка (любимый напиток Петра), венгерское вино, лимонад для дам. Мужчины курят трубки, дамы шепчутся за веерами.
В углу — шахматные доски, столы для карт. Кто‑то спорит о торговле с Голландией, кто‑то рассказывает о последних парижских модах. Здесь можно услышать и немецкую шутку, и анекдот из Амстердама, и пересуды о строительстве нового корабля.

В толпе вы узнаёте:
офицера в новеньком мундире — он только что вернулся из похода и с гордостью демонстрирует шпагу;

купца в камзоле тонкого сукна — он внимательно слушает разговоры о пошлинах, но не забывает поглядывать на дам;

молодую вдову — она танцует с особым изяществом, а её платье украшено вышивкой, которую везли из Венеции.

Даже слуги здесь — часть спектакля: они бесшумно скользят между гостями, меняя тарелки и наполняя бокалы.

Финал: роза для королевы вечера
К 21:30 музыка стихает. Пётр объявляет выбор королевы бала. Ей становится та, кто лучше всех танцевала, умела поддержать разговор и не терялась под взглядами.

Ей вручают живую розу — символ изящества. Она, смущаясь, передаёт цветок хозяину следующего бала. Теперь ему предстоит повторить этот праздник, но уже в своём доме.

Гости начинают расходиться. Вы выходите на улицу, где холодный ветер сбивает с ног. Но внутри — тепло. Вы уносите с собой не только вкус вина и эхо музыки, но и ощущение: что‑то меняется.

Ассамблеи — не просто прихоть царя. Это лаборатория нового общества:
женщины выходят из теремов, учатся быть частью публичной жизни;

дворяне осваивают европейские манеры, но сохраняют русскую широту;

разговоры о делах смешиваются с танцами, а шутки — с серьёзными спорами.

Здесь, в свете свечей и звоне бокалов, рождается Россия, которая смотрит на Запад, но остаётся собой.
И когда вы, наконец, добираетесь до дома, вы понимаете: сегодня вы не просто танцевали. Вы были свидетелем рождения новой эпохи.

А теперь, товарищи, открыли глаза, вспомнили, что вы из крестьян и рабочего класса и топаем на работу!

Представьте себе бескрайние ледяные просторы Арктики — белоснежную пустыню, где царят вековые льды и лютые морозы. Проложить путь сквозь эту неприступную стихию всегда было сложнейшей задачей. Но в середине XX века человечество сделало невероятный шаг: на свет появился первый в мире атомный ледокол — «Ленин».


В начале 1950‑х годов советское руководство приняло смелое решение: создать судно с ядерной энергетической установкой, способное круглый год проводить корабли по Северному морскому пути. В 1953 году закипела работа над проектом, а уже в 1956‑м на Адмиралтейском заводе в Ленинграде заложили корпус будущего гиганта.
Более 500 предприятий и научных учреждений страны включились в грандиозный проект. У его истоков стояли выдающиеся учёные: академик Анатолий Александров, Игорь Курчатов. Главным конструктором стал Василий Неганов, а за разработку ядерной установки отвечал Игорь Африкантов.

5 декабря 1957 года под аплодисменты собравшихся и торжественные звуки оркестра ледокол спустили на воду. А 3 декабря 1959 года, ровно 66 лет назад, «Ленин» официально вошёл в строй — началась новая эра в освоении Арктики.

Перед глазами изумлённых моряков предстало настоящее чудо инженерной мысли:

длина — 134 метра

ширина — 27,6 метра

водоизмещение — свыше 17 000 тонн;

мощность — 32,4 МВт, что сопоставимо с энергией, необходимой для освещения небольшого города.

Но главное — ядерная установка.

Первоначально на борту размещались три реактора ОК‑150, позже заменённые на два более совершенных ОК‑900. Благодаря этому «Ленин» мог:

преодолевать льды толщиной до 1,7 метра;

развивать скорость до 33 км/ч по чистой воде;

оставаться в плавании более года без дозаправки.

С 1960 года ледокол начал свою героическую службу. За 30 лет он прошёл 654 400 морских миль — это как 30 раз обогнуть земной шар по экватору! За это время он провёл сквозь льды 3 740 судов.
«Ленин» стал настоящим домом для полярников и моряков.

На борту имелось всё необходимое для долгой экспедиции:
просторная кают‑компания;

библиотека с тысячами книг;

кинозал, где показывали новинки советского кино;

спортзал для поддержания формы;

сауна для отдыха после вахты;

медсанчасть с операционной и рентгеновским аппаратом.

Ледокол участвовал в десятках арктических навигаций, доставлял и эвакуировал полярные станции «Северный полюс», прокладывал путь караванам судов в Карском море, море Лаптевых, Восточно‑Сибирском и Чукотском морях.

Не всё было гладко. В 1965 году выявились проблемы с первыми реакторами: топливные элементы начали разрушаться из‑за коррозии, что повысило радиационный фон. Но советские инженеры не опустили руки. В 1970 году «Ленин» прошёл масштабную модернизацию:

три старых реактора заменили на два новых ОК‑900;

установили 6 200 единиц современного оборудования;

усовершенствовали системы управления.

После обновления ледокол стал ещё мощнее и надёжнее, продолжив свою службу до 1989 года.

В 1989 году «Ленин» завершил свой последний поход. Но вместо утилизации ему была уготована иная судьба — стать плавучим музеем. Сегодня он стоит на вечной стоянке в Мурманске, открывая свои двери для посетителей.
Прогуливаясь по его палубам, можно:
заглянуть в кают‑компанию, где обедали капитаны;

спуститься в машинное отделение, где билось «атомное сердце» судна;

увидеть интерьеры, облицованные ценными породами дерева;

узнать истории полярных экспедиций от экскурсоводов.

В 2018 году ледокол получил статус объекта культурного наследия федерального значения — заслуженное признание его исторической роли.

«Ленин» навсегда вошёл в историю не только как техническое достижение, но и как символ человеческого упорства.

Сегодня, глядя на этот величественный корабль, понимаешь: «Ленин» — не просто музейный экспонат. Это памятник смелости инженеров, мужеству моряков и безграничной вере в прогресс. Он напоминает нам, что даже самые суровые льды можно преодолеть, если есть воля и знания.

Единственный способ реабилитироваться в глазах народа...