темные простыни всегда ужасно расходятся волнами по кровати, когда сатору сжимает их между палец. правее тихо раздается дыхание, так невесомо, будто его и вообще не нет. она уже не уверена, что сделала бы, если дыхания и правда нет. что-то мерзкое сжимается внутри сердце, намного темнее, чем эти дурацкие простыни. чем волосы сугуру.

— эй, гето?

вместо ответа тихое мычание. когда слова им стали не нужны? нить, крепче любого металла, давно связывала их души. им не надо было говорить – короткий взгляд в голубые глаза объяснял лучше, чем тысячи длинных монологов. это знание каждого миллиметра бледной кожи. сколько молока надо добавлять в кофе, какие блокноты можно просматривать, а какие были под запретом спрятаны в темных углах шкафа, сколько раз нужно постучать в дверь, чтобы войти.

кто понимал лучше? они друг друга или рутина их?

когда они перестали говорить?

там, где раньше теплая ладонь накрывала чужую, теперь едва соприкасавшись покоились сцепленные пальцы. будто пустота начала заполнять не только их самих, но и всю квартиру вокруг. вымещая жизнь. оставляя замершее мгновение, когда сугуру и сатору дошли до предела.

— я приготовлю на ужин удон, ты ведь любишь его.

останься. останься хотя бы до ужина. не уходи.

— уже поздно, сатору.

поцелуй в лоб.

простыни становятся еще темнее из-за влаги на ткани. годжо не всхлипывает. может, когда-то это постельное белье было совершенно белое, чистое и не знавшее чужих слез.

— пообещай, что прийдешь, сугуру.

мольба. унизительная, жалкая. как отчаявшиеся прибегают к молитвам, годжо знала лишь одну свободу – быть всецело отданной любви. любви к угольным волосам, к резким чертам, к странной привычке чесать кожу на руках до красноты, к еле выветрившемуся запаху сигарет, к вкусу рыбы и коньяка на своих губах. это было ее прощением, ее единственным способом жизни.

столь же привычно для нее, как и дышать. потому что сатору годжо живет, а значит и любит сугуру гето. все было очень просто.

— не плачь, сатору.

ведь слишком поздно, да?

может ли пустота поглотить человека? и если может, то поглощенный человек будет ничем или абсолютно всем? он растворится в атмосфере или превратится в каждую известную и видимую вещь? может ли он стать ветром, путешествующим по всему миру или последней сигаретой, той, которая отдается отвратительной горестью на губах?

на утро простыни высохли. на утро солнце перестало греть, как бы не пыталось проникнуть через окно. на утро рука годжо затекла, ведь всю ночь искала тепло чужой руки. на утро матрас кровати не прогибался под весом двух людей. на утро погода была особенно мерзкой. на утро годжо сатору перестала существовать.

сугуру гето так и не попробовала удон.

жутко сильно приболела (весна началась с вирусов), но не могу ничего не сказать в этот день.
просто хочется порадоваться, что в нашем мире есть такой чудесный праздник. и такие чудесные девушки

меня захватывает невероятное чувство – смесь гордости и благодарности – каждый раз, стоит мне только задуматься, сколько женщины делали, делают и сделают в будущем для нас. каждая из них (из нас!) – это не просто женщина, это человек. те, кто не сдавались и шли, несмотря на «традиции» и угнетение со стороны общества ; те, кто каждый день доказывали себе и всему миру, что они достойны свободы и права выбора не за что-то, а просто потому что они все такие же люди
я люблю слушать музыку, написанную женщинами, люблю смотреть фильмы и сериалы с женскими персонажами, люблю читать истории любви от женщин и про женщин
я люблю женщин. самой платонической и искренней любовью

задумайтесь, сколько невероятных женщин самых разных возрастов создавали свою судьбу собственными руками. никто из них не будет забыт
в конце хочу добавить. будьте уникальными. странными, фриковатыми, яркими, брутальными, мягкими. пожалуйста, никогда не сходите со своего пути лишь по прихоти других людей. стандарты и «традиции» не сделают мир лучше, но вы сможете. ведь именно девушки, несмотря на любые ужасы жизни, всегда делают это

💝 live laugh love women