мир первобытен снова

В-третьих, образ бабочки входит в индивидуально-авторскую рецепцию, предполагающую мифопоэтическую и/или метафизическую интерпретацию образа. Так, В. Хлебников, в русской поэзии разрабатывающий идеи всеединства природы и человека, бабочку понимает как онтологический знак родства культуры и времени, человека и природы. Личная память расширяется до памяти мировой, общекультурной, чем поэт преодолевает трагизм индивидуального существования: «Каменная баба» (1919): «Глаза серые доски / Грубы и плоски. / И на них мотылек / Крылами прилег». Его же «Старые речи…» (1921): «И черепа глаза — / Из них вспорхнули мотыльки, / Огнем горя веселым, как синие очки». Наследующий космизму Хлебникова, О. Мандельштам так же видит в образе бабочки символ взаимосвязанности культуры и человека. Однако культура вечна, тогда как человек историчен и смертен. Поэтому лирический герой испытывает ужас, осознавая амбивалентность и временность собственного существования: «О бабочка, о мусульманка!» (1933): «В разрезанном саване вся, — / Жизняночка и умиранка», «О флагом развернутый саван, / Сложи свои крылья — боюсь!» [].

Неоакмеисты 1950-1960 гг., для которых память культуры становится метафизическим гарантом личного существования, также обращаются к образу бабочки. Так, Арс. Тарковский видит в нём энигму, непознаваемую загадку бытия, являющуюся в пограничном состоянии между жизнью и смертью: «Бабочка в госпитальном саду» (1945): «Из тени в свет перелетая, / Она сама и тень и свет, / Где родилась она такая, / Почти лишенная примет?». Другое прочтение предлагает Семён Липкин, для которого взаимосвязанность культуры и человека прерывается трагизмом истории. Бабочка для поэта, как и для Бунина, – метафора уникального, при чём этнически-детерминированного существования, обречённого, однако, на гибель вместе с уничтожаемой культурой: «На Тянь-Шане» (1948): «Бьется бабочка в горле кумгана, / Спит на жердочке беркут седой, / И глядит на них Зигмунд Сметана, / Элегантный варшавский портной» [].

Схожая тенденция, на наш взгляд, развивается в ленинградской «андеграундной» поэзии 1960-1970-хх гг.. Л. Аронзон, строя личную мифологию на основе христианской, в бабочке прозревает образ Софии, божественной красоты и мудрости: «Бабочки» (1965): «Над приусадебною веткой / К жаре полуденной воскреснув / Девичьей ленты разноцветной / Летали тысячи обрезков» []. У него же эротическое влечение, сливаясь с влечением к смерти, становится способом постижения метафизических основ существования человека (1970): «Смерть бабочки? Свечное пламя? /<...> Подняв над памятью свечу, / лечу, лечу верхом на даме. / (Какая бабочка вы сами!) / Чтобы увидеть смерть, лечу» []. То же у Е. Шварц, видящей в бабочке-траурнице неизречимую и непознаваемую вестницу смерти: «Чёрная бабочка» (1980): «Кто видал ее — не расскажет, / Как она свое стадо клеймит, / Называли, именовали — / Ангел смерти трудолюбив» []. Напротив, близкая к метареалистам О. Седакова, продолжая традицию В. Хлебникова, бабочку понимает как посланную человеку весть Творца и обетование личного бессмертия: «Бабочка или две их» (1990): «Что нам злоба дня и что нам злоба ночи? / Этот мир, как череп, смотрит: никуда, в упор. / Бабочкою, Велимир, или еще короче / мы расцвечивали сор», <...> «потому что бабочка летает на страну далече, / потому что милует отец».

Таким образом, амбивалентная семантика образа бабочки, включающая как мортальные, так и витальные значения, указывает на общую сущность человека и природы, подчинённых онтологическому закону временности. Природа бессмертна и безвременна, то есть идиллична, так как не имеет память об индивидуальном существовании, пребывает в метаморфозе сущностей. Человек же, сознающий свою отдельность, смертен, но обретает бессмертие, если признаёт себя частью метаморфоз природы, принимает изменчивую суть времени.

❤‍🔥1❤1

174 viewsedited 20:52