С другой стороны, в идеологически-конвенциональный реализм – НУ ТЫ ПОСМОТРИ, НУ ОНО ВОТ ЖЕ, НУ ТЫ СЛЕПОЙ, ЧТО ЛИ – я тоже не верю. Всё равно даёшь свою картинку, из твоей человечьей фокализации, из твоего т.н. опыта? А он откуда? Из такой же культурно-языковой матрицы, которая 1) сложилась случайно – почему лес это лес? море это море? 2) снова завязана на наших ляляля между собой – ну мы так тупо договорились, мир не таков, потому и метафизичен (первобытен снова).

Гегель вон видел в лирике самосознание абсолютного духа, когда от частного диалектически поднимаюсь до всеобщего, сигаю с моего балкона на ничейный асфальт.

Что тогда реально или хотя бы истинно? Смерть? Процесс сознания-сомнения? Время? А если я и старею, и воспринимаю, и умираю по-своему? (раны залечиваю точно быстрее медицинских норм).

И опять НИЧЕГО не-по-нят-но)))

А если вернуться к поэзии.
Традиционализм, неоакмеизм, наивный миметизм – СКУУУУЧНО. Ну дайте вы РЕАЛЬНО со-временную поэтику, переверните мой калейдоскоп восприятия, что толку-то дожди-травы-потери-окна-любови свои считать? И всходит солнце, и заходит солнце, и всё проходит под солнцем)) Можно Пушкина в немых губах повертеть, сплюнуть вовнутрь и забыть – и не читать ТО ЖЕ САМОЕ, И ТО ЖЕ САМОЕ))

Неоавангард, фем-эко-эдем-придумай-сам-письмо – ПУУУУСТО. Ну дайте вы РЕАЛЬНУЮ ситуацию-коллизию-тревогу, а не лепите фантазмную химеру из ещё не приснившейся никому поэтики. Ничего мы не предсказываем в развитии языка и социума, есть силы мощнее))

Мама, которая всё и всех родила, не пополняй баланс – помоги его нам вернуть.

!!! Томский лит- и музпроцесс оживает !!!

Привет, спишь?

Давно не виделись! Возвращаемся с поэтическим вечером. 11 октября к нам с новой книгой приезжает Игорь Силантьев. Стихи, проза, фотографии, живая музыка от группы Мелководье, атмосфера и бар от друзей из Мейклава. Открытый микрофон в конце. Редкая возможность собраться таким составом в таком месте.

Купить билеты по ссылке:
https://svobodnye-associacii.timepad.ru/event/3609914/

11 октября (суббота)
19:00
Ленина 85А (подвальчик Make Love Pizza)
Вход 300₽
18+ (возьмите паспорт)

Очень ждём вас!

БАБОЧКА ПОРХАЕТ НАД БЕЗДНОЙ

Год назад начал писать огроооомное исследование по Андрею Таврову. А делов-то – проанализировать и проинтерпретировать всего ОДНО стихотворение.

Выбор пал на Ангела бабочек, оно у меня любимое. Естественно, пришлось разбираться, кто такие ангелы и что за твари божие эти бабочки. Предварительно скажу, что очень многоплановый и культурно напичканный образ (я про бабочек): это и бессмертница, и вестница смерти, и летучая загадка природы.

(Когда-то сам допёр ещё и до того, что бабочки бывают из фольги, так что в каком-то смысле я переосмысляю традицию, я метафизический неотрад))

У Таврова – не буду приводить весь разбор, он где-то висит в канале – бабочка тоже любимый образ. А ангел его – послание-привет от бытия, напоминание всем нам, как и полна, и пуста жизнь, как много мы не видим, потому что разучились смотреть. "Не обернись на него – умрёшь!"

Ниже – кусочек из того, что удалось собрать по крупицам и пылинкам от крыльев. (Естественно, всех бабочек поймать не удалось. Напишите, пожалуйста, в комментариях, в каких стихах порхают ваши бабочки – и да пусть дрогнет моя рука энтомолога! – мне это очень интересно).

Лети, бабочка, лети!

Образ бабочки в мировой культуре и русской поэзии XIX-XX вв.

В мировой культуре мифологема мотылька, бабочки традиционно выражает идею бессмертия человеческой души, перерождающейся во внутренних и внешних метаморфозах. В Античности образ бабочки связывается с божественным освобождением человека от смерти (миф о Психее). В раннем христианстве эмблема бабочки символизирует воскрешение Христа (изображение бабочки на надгробиях). В восточных культурах иероглиф бабочки означает экстатическую радость, лёгкость существования [17. С. 41]. Вместе с тем, бабочка является метафорой времени, выражающей миг бытия в вспышке краткого существования человека.

В русской поэзии XXI-XX вв. образ бабочки, с одной  стороны, сохраняет традиционную семантику бессмертия и возрождения человеческой души []. С другой, входит в «элегический код» романтической традиции, в которой становится символом непостижимости мироздания, мимолётности существования, вестью инобытия []. И. Сурат предлагает масштабное культурно-историческое исследование образа бабочки (от од Г. Державина до элегий О. Седаковой) [], на основе которого мы, в свою очередь, предлагаем выделить три семантически-рецептивных поля.

Во-первых, это идиллическая рецепция, закрепляющая за образом бабочки семантику беззаботного, праздного существования, возможного в гармоничном хронотопе природы. Таковы «Анакреонтические песни» Г. Державина (1804): «На цветы с цветов летая, / В поле бабочка живёт; / Не тоскуя, не вздыхая, / Сладкий мёд один с них пьёт. / Что счастливее сей доли, / Как бы бабочкою быть». То же у В. Жуковского, сохраняющего в элегии «Мотылёк и цветы» (1824) знаки идиллического состояния мира, пусть и удалённого от человека в инобытии: «Исполненный воспоминанием / Небесной, чистой красоты, Бессмертья вестник — мотылёк». Однако уже в раннем творчестве А. Пушкина, переосмысляющего анакреонтическую традицию, образ мотылька выражает не только беззаботность существования, но и недолговечность жизни человека: «Мотылёк» (1817): «И так точно, может статься, / Я сгорю — как мотылёк!» []. Затем, психологический параллелизм, который у Пушкина наследует романтизму, А. Фет развивает в форме эстетического диалога между человеком и мимолётной красотой мира: «Бабочка» (1884): «Надолго ли, без цели, без усилья, / Дышать хочу? / Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья / И улечу» []. Встреча с прекрасным краткосрочна, а само прекрасное бесцельно, даётся человеку только в сонастроенном прекрасному модусе существования.

Соответственно, второе рецептивное поле правомерно связать с элегической традицией. Заметим, что элегический модус художественности генетически предполагает «момент разрыва между двумя типами переживания времени — идиллическим и индивидуальным» [С. 437], то есть между такими способами существования человека, как бытие-с-миром и бытие-отдельно. Иными словами, элегическая «мировая тоска» выражает коллизию феноменализма и рефлективности человеческого существования, полярных режимов временения-присутствия: человек может присутствовать либо в эмпирическом здесь-бытии, либо в аналитическом вопрошании о сути эмпирической жизни. На наш взгляд, элегия как художественная модель такого вопрошания реализует диакритическую способность человеческого разума разделять феномены восприятия на отдельные категории (Я и Другое, Здесь и Там, Тогда и Сейчас; шире: вещь и её образ, образ и его знак) и таким образом мыслить субъективное время как различие одного феномена от другого.

С одной стороны, это разделение позволяет структурировать и интерпретировать своё существование, представленное как поток интенций («забот», «со-бытий», «встреч» сознания с миром, составляющих временной поток индивида), и так понимать себя среди других личностей, предметов, явлений. То есть позволяет индивиду обрести субъектность, отделиться от самодействующего мира природы, от коллективно-родовых отношений, от другого сознания в целом. С другой, неизбежно приводит сознающего субъекта к пониманию собственной ограниченности, индивидуальности, а значит смертности. Таким образом, вслед за Н. Лейдерманом, мы понимаем элегию как «лирический метажанр» размышления [С. 353], выражающий коллизию осознания собственной временности и попытки элегического субъекта сопротивляться времени [С. 342].

В реалистической поэзии н. XX века образ бабочки становится метафорой памяти,  выражает памятование человека о преходящем времени существования. Так, в элегически-философском размышлении И. Бунина лирический герой видит в жизни бабочки цикличность человеческой и природной жизни. С одной стороны, окончание индивидуального существования не мыслится как трагедия, так как смерть вписана в обновляющийся цикл природы. С другой, Бунин утверждает обречённость каждого нового рождения на замкнутость в пределах собственного существования, невозможность выйти из цикла рождения и смерти: «Настанет день, исчезну я» (1916): «И так же будет залетать / Цветная бабочка в шелку, / Порхать, шуршать и трепетать / По голубому потолку». У В. Набокова (1921), продолжающего бунинский реализм «повышенного чувства жизни», бабочка, в свою очередь, предстаёт как метафора воспоминания; обращаясь к памяти, человек способен спастись от небытия, вернуться к прожитому: «Трепет, и смех, и любовь юности вечной моей. / Да, я узнаю тебя в Серафиме при дивном свиданье, / крылья узнаю твои, этот священный узор». Вместе с тем, память как экзистенциально-метафизическое пространство сознания («Дар», «Другие берега») всё же оторвана от эмпирической жизни, требует от человека присвоить и таким образом умертвить живой феномен бытия:«Ночные бабочки» (1922): «И возвращаюсь я с добычею воздушной: / еще стучится жизнь о стенки коробка, / на вату лью эфир, холодный, сладко-душный; /под грудку я беру малютку мотылька».

В-третьих, образ бабочки входит в индивидуально-авторскую рецепцию, предполагающую мифопоэтическую и/или метафизическую интерпретацию образа. Так, В. Хлебников, в русской поэзии разрабатывающий идеи всеединства природы и человека, бабочку понимает как онтологический знак родства культуры и времени, человека и природы. Личная память расширяется до памяти мировой, общекультурной, чем поэт преодолевает трагизм индивидуального существования: «Каменная баба» (1919): «Глаза серые доски / Грубы и плоски. / И на них мотылек / Крылами прилег». Его же «Старые речи…» (1921): «И черепа глаза — / Из них вспорхнули мотыльки, / Огнем горя веселым, как синие очки». Наследующий космизму Хлебникова, О. Мандельштам так же видит в образе бабочки символ взаимосвязанности культуры и человека. Однако культура вечна, тогда как человек историчен и смертен. Поэтому лирический герой испытывает ужас, осознавая амбивалентность и временность собственного существования: «О бабочка, о мусульманка!» (1933): «В разрезанном саване вся, — / Жизняночка и умиранка», «О флагом развернутый саван, / Сложи свои крылья — боюсь!» [].

Неоакмеисты 1950-1960 гг., для которых память культуры становится метафизическим гарантом личного существования, также обращаются к образу бабочки. Так, Арс. Тарковский видит в нём энигму, непознаваемую загадку бытия, являющуюся в пограничном состоянии между жизнью и смертью: «Бабочка в госпитальном саду» (1945): «Из тени в свет перелетая, / Она сама и тень и свет, / Где родилась она такая, / Почти лишенная примет?». Другое прочтение предлагает Семён Липкин, для которого взаимосвязанность культуры и человека прерывается трагизмом истории. Бабочка для поэта, как и для Бунина, – метафора уникального, при чём этнически-детерминированного существования, обречённого, однако, на гибель вместе с уничтожаемой культурой: «На Тянь-Шане» (1948): «Бьется бабочка в горле кумгана, / Спит на жердочке беркут седой, / И глядит на них Зигмунд Сметана, / Элегантный варшавский портной» [].

Схожая тенденция, на наш взгляд, развивается в ленинградской «андеграундной» поэзии 1960-1970-хх гг.. Л. Аронзон, строя личную мифологию на основе христианской, в бабочке прозревает образ Софии, божественной красоты и мудрости: «Бабочки» (1965): «Над приусадебною веткой / К жаре полуденной воскреснув / Девичьей ленты разноцветной / Летали тысячи обрезков» []. У него же эротическое влечение, сливаясь с влечением к смерти, становится способом постижения метафизических основ существования человека (1970): «Смерть бабочки? Свечное пламя? /<...> Подняв над памятью свечу, / лечу, лечу верхом на даме. / (Какая бабочка вы сами!) / Чтобы увидеть смерть, лечу» []. То же у Е. Шварц, видящей в бабочке-траурнице неизречимую и непознаваемую вестницу смерти: «Чёрная бабочка» (1980): «Кто видал ее — не расскажет, / Как она свое стадо клеймит, / Называли, именовали — / Ангел смерти трудолюбив» []. Напротив, близкая к метареалистам О. Седакова, продолжая традицию В. Хлебникова, бабочку понимает как посланную человеку весть Творца и обетование личного бессмертия: «Бабочка или две их» (1990): «Что нам злоба дня и что нам злоба ночи? /  Этот мир, как череп, смотрит: никуда, в упор. / Бабочкою, Велимир, или еще короче / мы расцвечивали сор», <...> «потому что бабочка летает на страну далече, / потому что милует отец».

Таким образом, амбивалентная семантика образа бабочки, включающая как мортальные, так и витальные значения, указывает на общую сущность человека и природы, подчинённых онтологическому закону временности. Природа бессмертна и безвременна, то есть идиллична, так как не имеет память об индивидуальном существовании, пребывает в метаморфозе сущностей. Человек же, сознающий свою отдельность, смертен, но обретает бессмертие, если признаёт себя частью метаморфоз природы, принимает изменчивую суть времени.

А это было уже сегодня!!

МУЛЬТИ

Сегодня был в компании замечательных, думающих, небезразличных к жизни современной поэзии людей. У Матвея Цапко вышла уже третья книга стихов – МУЛЬТИ – с которой сегодня мы и общались (в первую очередь, с самим Матвеем, конечно же!).

Книга эта, как мне кажется, – такая попытка вновь собрать из крупиц-словечек-вспышек реальности нового себя. А может, сразу и несколько себя, мультиплицированных, разных: Рыбакова, Лизу, А.В., и других героев этой мультивселенной. А как собрать? А кто его знает)) Матвей нам это показывает в таких же мультижанровых вариациях: от моностиха и хайку до нарративных верлибров и поэмных форм. Да и в целом – почему я про это не подумал? – перед нами самый что ни на есть мультик, калейдоскоп картинок.

Искали-искали генеалогию этого всего (на минималистах-концептуалистах останавливаться не стали) и парадоксальным образом два-три раза нашли Васю Бородина – дух его до сих пор петляет среди нас, как мёд в меду. Конечно, Матвей опроверг такую вольную, пусть и одновременно озвученную интерпретацию – но встреча эта впереди, хочется верить!

Тёплые и совсем не перегруженные интерпретациями слова (мне остопырили слова, слова, слова) сказали Леонид Коммьев и Лола Лонли (и каждый из нас, что уж умалять!). Стало по-человечески хорошо, без всех этих вот и того самого, ну как их там, вы понимаете)

Но!

Особенно понравился полилог Ольги Балла, Валерия Горюнова и вашего покорного про возможности-невозможности метафизического измерения в стихах Матвея (иногда думаю, какое же затёртое и оттого разночитаемое слово; я старомоден – для меня это о фьюсисе, о бытии, а не что-то за его пределами, без, как цитировал сегодня же Матвей, транс-цен-ден-таль-но-го, Венечка привет (да и вспомним Деррида – О ГРАММАТОЛОГИИ). По-страмодному же скажу: реализм это, миметизм – просто реальность вокруг всех нас изменилась, формы её преображения-отражения тоже.

Увы или ура, разговоры о хрупкости (не)виртуального существования просто так не проходят. Как раз тогда, когда планировалось чуть-чуть подвигаться-пофлексить под музыку (Матвея, ещё одно мульти), у меня перегрелся телефон, а самого меня, видать, тоже перегрело и выкинуло куда-то в астрал. Так назад и не вернулся, а очень-очень жаль(

И жалко, конечно, что раньше времени отключились Борис Кутенков и Анна Аликевич.

Спасибо каждому!!

С меня рецензия, как говорится)

Вчера после двух дней без сна и общего взвихренного тюда-сюда-бытия на свободу вырвалась ещё одна моя субличность – Егич Таттер)
Вот, что она принесла))
Даже спел как-то хорошо для себя, с опеванием-взлётом и надрывом-падением)

НОКТЮРН: ПД

на этой оккультной вписке весело
кто кому дал а?
даёт только бог

мне не надо! не надо! не надо!

а мы
призрачным лубрикантом
смазывали зеркало
и оттуда на нас глядела
дикпиковая дама

тянула худые руки
изрезанной прлщицы
отдай уже! не просвечивай!
и с каждой аромасвечки
с запахом формалина
слизывала губами
слабое-слабое пламя

огонь пропизделся за дым
длинный и долгий дым

мой милый
ещё попиздим?

в мазанку и по вызову
эрос и метафизика
оттуда-сюда-обратно

в глаза твои плюну высосу
будешь ещё подглядывать

МИР ЕЩЁ ДЕРЖИТСЯ – ТАК ДЕРЖИ ЕГО НА СЕБЕ

Ура!! – во-первых, потому что просто прикольно прыгать и орать урррааа!! – а во-вторых, нашему первобытному миру ровно сто лиц! (сто лет ну как-то вощще, не круто – а вот сто лиц тому назад... целых сто лиц здесь не был... Маша, Ваня, Сара, запускай Сансару!))

Так вот, друзья. Праздник наступил, всемирный банкет и так продолжается, а вот какого-нибудь итога – хотя бы предварительного – так и не было.

Внезапно – а как ещё нас электризуют молниеносные мыслишки? – подумал отдохнуть от стихов-музыки-картинок и сдаться в плен суровой прозы.

Поэтическая книга – не, не, не, ещё маленький, только к 25))

Минимум миниморум – сделать оккультно-философско-панковский нон-авто-фикш. Как мне кажется, все эти мои пёстроцветные километровые полотна с редкими знаками стоп!! и двумя-тремя лайками – уже доросли до самостоятельного идиожанра. И хочу, и хохочу, мечу метафоры, играю в аллюзивный бисер и звеню символическими кимвалами – по-моему, это уже немножко вышло за пределы тг) Да и весь я вышел туда же – точнее, и не уходил никогда))

(Очень смешно, что хвалёный гпт, проанализировав корпус моих текстов, добросовестно и архаично определил меня в постмодернисты – а это как посмотри вниз ты, вверх там, и увидишь)

Поэтому вопрос, чреватый ответом)) Читаете ли вы мои длиннющие исповеди-калейдоскопы? Хотели бы видеть сборник или около того?

Всех люблю!!

ОГОНЬ!!!

Мне очень нравится эта давнишняя вещичка: здесь катастрофически много тональностей на единицу времени – но если оно живёт!! растёт!! горит!!! – и есть где разгуляться.
Да и в целом происходящее сейчас в моей жизни ощущаю как огненный неостановимый процесс – только бы хватило воздуха, только бы не погаснуть, только бы не захлебнуться этим пламенем.

огонь пойдём со мной
мы будем в танце
сжигать чего не тронь
и разгораться

отстой
чему гореть
картон и пластик

но я отдам
себя огню!!

мой инстаграм!!
и фото ню!!

ОГНЮ ОТДАМ!!!

если тело храм
в нём горит

огонь