Что-то будет, но не летом, а ближайшего 10-го числа в HallBar'е.

Этим летом ничего не было.

Я очень извиняюсь что затянул с этим постом. Мы трижды пересобирали состав и сочиняли-сочиняли-сочиняли.

Успели даже найти вторую половину но быстро отказались от этой затеи как от основной.

И вот, наконец-то, 10 октября будет небольшой концерт на три команды. Я здесь не буду распыляться о том что инструментальная музыка с начала своего существования находится на почтительной дистанции от слушателя. Такие концерты для меня лично ощущаются как нечто очень важно.

Просто приходите.

Немой это качественный томский даркджаз (я могу быть неточен в определениях), а Beatmind точно раскачают фанка. Мы просто покажем свежее и постараемся профессионально соответствовать.

Весь концерт собирается участниками собственноручно — поэтому донаты очень приветствуются (мы всё равно попробуем окпуить аренду аппаратуры и прочие расходы). Очень повезло со свободной площадкой (не все хотят мероприятия со свободным входом). Но очень уж давно хотелось дружественной тусовки — и вот она на подходе.

тени тени тени
зачем вы за мною ходите
типа спортики в чёрных найках
с цепями наперевес?

какие ещё наркотики?
да я крепко торчу
как арматура в бетоне
вколоченный в точку здесь

и теперь

и дальше двинуться не могу
и прячу в кустах заначки
воспоминаний предчувствий
и белую пыль сновидений
в зиплоках

пока тени мычат ага! угу!
и глаза на меня таращат
типа дальние фары
тонированной битой тачки

а в общем-то похуй
если двигаться настоящим!

а в общем-то нахуй
такую долгую память!

а в общем-то я за зож
вон исколотый сам собой ёж
пробежал по траве
вон синюшная гематома луны
вровень моей голове

вон у леса большая стройка
и с туманом цемент
смешался настолько
что воздух сияет как мент

за мною приехавший мент

молодой человек
предъявите свои документы

докажите что здесь

Ура! Вновь проделана большая работа. В том году поговорили о Максе Батурине, сейчас – о не менее интересном и, увы, трагическом Алексее Ильичёве.

Тут все спешат. Но мне спешить не надо.
Я говорю: хорошенькое место
Для превращенья головного мозга в тесто.
Пока я не упал, я лучше сяду.

Смотрю вперёд и плавлюсь под лучами
Невидимого солнца за спиной.
Так плавно берег переходит в дно,
И чайки переходят в крики чаек.

Мне странно здесь, как и везде кругом,
Я вспоминаю: тут же, годом раньше,
Я долго думал, что со мною станет,
Пока не стало просто и легко.

Какой-то мальчик пробегает возле.
Какой-то катер проплывает мимо.
Какой-то холод еле ощутимый.
И я не знаю, что же будет после.

Большое спасибо Борису за приглашение!

Да пусть нас всех минует пустота.

Вышел наш большой разговор о стихах Алексея Ильичева на «Текстуре».

https://textura.club/prazdnik-proigravshih/

Спасибо огромное Ольге Балла, Егору Евсюкову, Вадиму Пугачу, Елене Севрюгиной, Ирине Чудновой, Наталье Абельской, Алёне Максаковой, Анатолию Севрюгину, Валерию Шубинскому, Филиппу Хаустову.

Андрею Фамицкому — за публикацию.

И Елене Кукиной — за героическую расшифровку.

«Сестра нам ничем не помогла, фактически не захотела выходить с нами на связь. Если кто-то сможет найти ту самую девушку, объявляем нашедшему вознаграждение. Скажите ей, пожалуйста, чтобы она пришла на презентацию 14 июня в книжный магазин «Во весь голос». Мы её разобнимаем, предоставим ей слово. Если кто-то найдёт запись, посвящённую Введенскому…»

Скоро — вторая часть, питерская презентация книги в магазине «Во весь голос».

Я люблю свою работу!!

Юмор, всё-таки, наше всё, в любой из коллизий бытия.

Цитатник ЕП

О Рыбе и будущем литорыб:

Татьяна Леонидовна вам расскажет, вы только живите! Правда, тут кто кого переживëт... Ладно, не будем о грустном.

О контрольной онлайн

Тем более чай, кофе, че хотите... потанцуем?

О балладах

В балладах обычно любовь, похищение, кровь, убийства... и всё, что мы любим

О признаках фольклора в стихотворении и его танцевальном ритме

Трататушки тратата трататушки тата и все пошли плясать

О диалектике и поэтике автора

Вот у нас есть диалектика: кринж или краш?

Ни нам, не вам, не Камю

О смыслах стихотворения

Почувствуй импульс любви, танцуй как Бузова

Диалог

Ваня Маше: я читал машинный перевод... *говорит дальше*
ЕП: ну что вы так с соседкой по парте... "машинный перевод"...

В конце пары

Вопросы, предложения, молитвы, излияния?

Ура!! Спустя месяц мытарств по разным инстанциям, наконец-то ассистент. Осталось придумать ещё пару курсов, дорваться до кандидата метафизических наук, и можно в доценты топать))

С днём рэп-нейро-Есенина
Или почему я обожаю Рен-ТВ

С другой стороны, в идеологически-конвенциональный реализм – НУ ТЫ ПОСМОТРИ, НУ ОНО ВОТ ЖЕ, НУ ТЫ СЛЕПОЙ, ЧТО ЛИ – я тоже не верю. Всё равно даёшь свою картинку, из твоей человечьей фокализации, из твоего т.н. опыта? А он откуда? Из такой же культурно-языковой матрицы, которая 1) сложилась случайно – почему лес это лес? море это море? 2) снова завязана на наших ляляля между собой – ну мы так тупо договорились, мир не таков, потому и метафизичен (первобытен снова).

Гегель вон видел в лирике самосознание абсолютного духа, когда от частного диалектически поднимаюсь до всеобщего, сигаю с моего балкона на ничейный асфальт.

Что тогда реально или хотя бы истинно? Смерть? Процесс сознания-сомнения? Время? А если я и старею, и воспринимаю, и умираю по-своему? (раны залечиваю точно быстрее медицинских норм).

И опять НИЧЕГО не-по-нят-но)))

А если вернуться к поэзии.
Традиционализм, неоакмеизм, наивный миметизм – СКУУУУЧНО. Ну дайте вы РЕАЛЬНО со-временную поэтику, переверните мой калейдоскоп восприятия, что толку-то дожди-травы-потери-окна-любови свои считать? И всходит солнце, и заходит солнце, и всё проходит под солнцем)) Можно Пушкина в немых губах повертеть, сплюнуть вовнутрь и забыть – и не читать ТО ЖЕ САМОЕ, И ТО ЖЕ САМОЕ))

Неоавангард, фем-эко-эдем-придумай-сам-письмо – ПУУУУСТО. Ну дайте вы РЕАЛЬНУЮ ситуацию-коллизию-тревогу, а не лепите фантазмную химеру из ещё не приснившейся никому поэтики. Ничего мы не предсказываем в развитии языка и социума, есть силы мощнее))

Мама, которая всё и всех родила, не пополняй баланс – помоги его нам вернуть.

!!! Томский лит- и музпроцесс оживает !!!

Привет, спишь?

Давно не виделись! Возвращаемся с поэтическим вечером. 11 октября к нам с новой книгой приезжает Игорь Силантьев. Стихи, проза, фотографии, живая музыка от группы Мелководье, атмосфера и бар от друзей из Мейклава. Открытый микрофон в конце. Редкая возможность собраться таким составом в таком месте.

Купить билеты по ссылке:
https://svobodnye-associacii.timepad.ru/event/3609914/

11 октября (суббота)
19:00
Ленина 85А (подвальчик Make Love Pizza)
Вход 300₽
18+ (возьмите паспорт)

Очень ждём вас!

БАБОЧКА ПОРХАЕТ НАД БЕЗДНОЙ

Год назад начал писать огроооомное исследование по Андрею Таврову. А делов-то – проанализировать и проинтерпретировать всего ОДНО стихотворение.

Выбор пал на Ангела бабочек, оно у меня любимое. Естественно, пришлось разбираться, кто такие ангелы и что за твари божие эти бабочки. Предварительно скажу, что очень многоплановый и культурно напичканный образ (я про бабочек): это и бессмертница, и вестница смерти, и летучая загадка природы.

(Когда-то сам допёр ещё и до того, что бабочки бывают из фольги, так что в каком-то смысле я переосмысляю традицию, я метафизический неотрад))

У Таврова – не буду приводить весь разбор, он где-то висит в канале – бабочка тоже любимый образ. А ангел его – послание-привет от бытия, напоминание всем нам, как и полна, и пуста жизнь, как много мы не видим, потому что разучились смотреть. "Не обернись на него – умрёшь!"

Ниже – кусочек из того, что удалось собрать по крупицам и пылинкам от крыльев. (Естественно, всех бабочек поймать не удалось. Напишите, пожалуйста, в комментариях, в каких стихах порхают ваши бабочки – и да пусть дрогнет моя рука энтомолога! – мне это очень интересно).

Лети, бабочка, лети!

Образ бабочки в мировой культуре и русской поэзии XIX-XX вв.

В мировой культуре мифологема мотылька, бабочки традиционно выражает идею бессмертия человеческой души, перерождающейся во внутренних и внешних метаморфозах. В Античности образ бабочки связывается с божественным освобождением человека от смерти (миф о Психее). В раннем христианстве эмблема бабочки символизирует воскрешение Христа (изображение бабочки на надгробиях). В восточных культурах иероглиф бабочки означает экстатическую радость, лёгкость существования [17. С. 41]. Вместе с тем, бабочка является метафорой времени, выражающей миг бытия в вспышке краткого существования человека.

В русской поэзии XXI-XX вв. образ бабочки, с одной  стороны, сохраняет традиционную семантику бессмертия и возрождения человеческой души []. С другой, входит в «элегический код» романтической традиции, в которой становится символом непостижимости мироздания, мимолётности существования, вестью инобытия []. И. Сурат предлагает масштабное культурно-историческое исследование образа бабочки (от од Г. Державина до элегий О. Седаковой) [], на основе которого мы, в свою очередь, предлагаем выделить три семантически-рецептивных поля.

Во-первых, это идиллическая рецепция, закрепляющая за образом бабочки семантику беззаботного, праздного существования, возможного в гармоничном хронотопе природы. Таковы «Анакреонтические песни» Г. Державина (1804): «На цветы с цветов летая, / В поле бабочка живёт; / Не тоскуя, не вздыхая, / Сладкий мёд один с них пьёт. / Что счастливее сей доли, / Как бы бабочкою быть». То же у В. Жуковского, сохраняющего в элегии «Мотылёк и цветы» (1824) знаки идиллического состояния мира, пусть и удалённого от человека в инобытии: «Исполненный воспоминанием / Небесной, чистой красоты, Бессмертья вестник — мотылёк». Однако уже в раннем творчестве А. Пушкина, переосмысляющего анакреонтическую традицию, образ мотылька выражает не только беззаботность существования, но и недолговечность жизни человека: «Мотылёк» (1817): «И так точно, может статься, / Я сгорю — как мотылёк!» []. Затем, психологический параллелизм, который у Пушкина наследует романтизму, А. Фет развивает в форме эстетического диалога между человеком и мимолётной красотой мира: «Бабочка» (1884): «Надолго ли, без цели, без усилья, / Дышать хочу? / Вот-вот сейчас, сверкнув, раскину крылья / И улечу» []. Встреча с прекрасным краткосрочна, а само прекрасное бесцельно, даётся человеку только в сонастроенном прекрасному модусе существования.

Соответственно, второе рецептивное поле правомерно связать с элегической традицией. Заметим, что элегический модус художественности генетически предполагает «момент разрыва между двумя типами переживания времени — идиллическим и индивидуальным» [С. 437], то есть между такими способами существования человека, как бытие-с-миром и бытие-отдельно. Иными словами, элегическая «мировая тоска» выражает коллизию феноменализма и рефлективности человеческого существования, полярных режимов временения-присутствия: человек может присутствовать либо в эмпирическом здесь-бытии, либо в аналитическом вопрошании о сути эмпирической жизни. На наш взгляд, элегия как художественная модель такого вопрошания реализует диакритическую способность человеческого разума разделять феномены восприятия на отдельные категории (Я и Другое, Здесь и Там, Тогда и Сейчас; шире: вещь и её образ, образ и его знак) и таким образом мыслить субъективное время как различие одного феномена от другого.

С одной стороны, это разделение позволяет структурировать и интерпретировать своё существование, представленное как поток интенций («забот», «со-бытий», «встреч» сознания с миром, составляющих временной поток индивида), и так понимать себя среди других личностей, предметов, явлений. То есть позволяет индивиду обрести субъектность, отделиться от самодействующего мира природы, от коллективно-родовых отношений, от другого сознания в целом. С другой, неизбежно приводит сознающего субъекта к пониманию собственной ограниченности, индивидуальности, а значит смертности. Таким образом, вслед за Н. Лейдерманом, мы понимаем элегию как «лирический метажанр» размышления [С. 353], выражающий коллизию осознания собственной временности и попытки элегического субъекта сопротивляться времени [С. 342].

В реалистической поэзии н. XX века образ бабочки становится метафорой памяти,  выражает памятование человека о преходящем времени существования. Так, в элегически-философском размышлении И. Бунина лирический герой видит в жизни бабочки цикличность человеческой и природной жизни. С одной стороны, окончание индивидуального существования не мыслится как трагедия, так как смерть вписана в обновляющийся цикл природы. С другой, Бунин утверждает обречённость каждого нового рождения на замкнутость в пределах собственного существования, невозможность выйти из цикла рождения и смерти: «Настанет день, исчезну я» (1916): «И так же будет залетать / Цветная бабочка в шелку, / Порхать, шуршать и трепетать / По голубому потолку». У В. Набокова (1921), продолжающего бунинский реализм «повышенного чувства жизни», бабочка, в свою очередь, предстаёт как метафора воспоминания; обращаясь к памяти, человек способен спастись от небытия, вернуться к прожитому: «Трепет, и смех, и любовь юности вечной моей. / Да, я узнаю тебя в Серафиме при дивном свиданье, / крылья узнаю твои, этот священный узор». Вместе с тем, память как экзистенциально-метафизическое пространство сознания («Дар», «Другие берега») всё же оторвана от эмпирической жизни, требует от человека присвоить и таким образом умертвить живой феномен бытия:«Ночные бабочки» (1922): «И возвращаюсь я с добычею воздушной: / еще стучится жизнь о стенки коробка, / на вату лью эфир, холодный, сладко-душный; /под грудку я беру малютку мотылька».

В-третьих, образ бабочки входит в индивидуально-авторскую рецепцию, предполагающую мифопоэтическую и/или метафизическую интерпретацию образа. Так, В. Хлебников, в русской поэзии разрабатывающий идеи всеединства природы и человека, бабочку понимает как онтологический знак родства культуры и времени, человека и природы. Личная память расширяется до памяти мировой, общекультурной, чем поэт преодолевает трагизм индивидуального существования: «Каменная баба» (1919): «Глаза серые доски / Грубы и плоски. / И на них мотылек / Крылами прилег». Его же «Старые речи…» (1921): «И черепа глаза — / Из них вспорхнули мотыльки, / Огнем горя веселым, как синие очки». Наследующий космизму Хлебникова, О. Мандельштам так же видит в образе бабочки символ взаимосвязанности культуры и человека. Однако культура вечна, тогда как человек историчен и смертен. Поэтому лирический герой испытывает ужас, осознавая амбивалентность и временность собственного существования: «О бабочка, о мусульманка!» (1933): «В разрезанном саване вся, — / Жизняночка и умиранка», «О флагом развернутый саван, / Сложи свои крылья — боюсь!» [].

Неоакмеисты 1950-1960 гг., для которых память культуры становится метафизическим гарантом личного существования, также обращаются к образу бабочки. Так, Арс. Тарковский видит в нём энигму, непознаваемую загадку бытия, являющуюся в пограничном состоянии между жизнью и смертью: «Бабочка в госпитальном саду» (1945): «Из тени в свет перелетая, / Она сама и тень и свет, / Где родилась она такая, / Почти лишенная примет?». Другое прочтение предлагает Семён Липкин, для которого взаимосвязанность культуры и человека прерывается трагизмом истории. Бабочка для поэта, как и для Бунина, – метафора уникального, при чём этнически-детерминированного существования, обречённого, однако, на гибель вместе с уничтожаемой культурой: «На Тянь-Шане» (1948): «Бьется бабочка в горле кумгана, / Спит на жердочке беркут седой, / И глядит на них Зигмунд Сметана, / Элегантный варшавский портной» [].

Схожая тенденция, на наш взгляд, развивается в ленинградской «андеграундной» поэзии 1960-1970-хх гг.. Л. Аронзон, строя личную мифологию на основе христианской, в бабочке прозревает образ Софии, божественной красоты и мудрости: «Бабочки» (1965): «Над приусадебною веткой / К жаре полуденной воскреснув / Девичьей ленты разноцветной / Летали тысячи обрезков» []. У него же эротическое влечение, сливаясь с влечением к смерти, становится способом постижения метафизических основ существования человека (1970): «Смерть бабочки? Свечное пламя? /<...> Подняв над памятью свечу, / лечу, лечу верхом на даме. / (Какая бабочка вы сами!) / Чтобы увидеть смерть, лечу» []. То же у Е. Шварц, видящей в бабочке-траурнице неизречимую и непознаваемую вестницу смерти: «Чёрная бабочка» (1980): «Кто видал ее — не расскажет, / Как она свое стадо клеймит, / Называли, именовали — / Ангел смерти трудолюбив» []. Напротив, близкая к метареалистам О. Седакова, продолжая традицию В. Хлебникова, бабочку понимает как посланную человеку весть Творца и обетование личного бессмертия: «Бабочка или две их» (1990): «Что нам злоба дня и что нам злоба ночи? /  Этот мир, как череп, смотрит: никуда, в упор. / Бабочкою, Велимир, или еще короче / мы расцвечивали сор», <...> «потому что бабочка летает на страну далече, / потому что милует отец».

Таким образом, амбивалентная семантика образа бабочки, включающая как мортальные, так и витальные значения, указывает на общую сущность человека и природы, подчинённых онтологическому закону временности. Природа бессмертна и безвременна, то есть идиллична, так как не имеет память об индивидуальном существовании, пребывает в метаморфозе сущностей. Человек же, сознающий свою отдельность, смертен, но обретает бессмертие, если признаёт себя частью метаморфоз природы, принимает изменчивую суть времени.

А это было уже сегодня!!