Как (экспрессивно, увы или ура) Егор Палыч готовится к парам))
Или алхимический овердоз, прощайте, печень и почки))

Ну и собственно

ПРИРОДА И Я: НЕ-ЯСНАЯ ПОЛЯНКА

Нашёл кусок старой-престарой рецензии. Прям такая с яростью, с хрустом, с замахом.
Сейчас пишу куда более сдержанно и медитативно.
Да и без претензий на тотальное, фанатичное самоумаление перед бытием — нет человека, нет и бытия, потому что бытие некому осмыслять и выражать (хотя, до сих пор слыву хайдеггерианцем — неправда, я давно переобулся в делезианство, вот такое я тело без органов).
Но, как мне кажется, здесь интересная попытка построить генеалогию современной поэзии, так или иначе обращающейся к природной, онтологической теме (с человеком или без).

Консервные банки прорастают в землю, ржавея и рыжея; в газетных клочках выгорает текст; тряпье дотлевает трупом, тоскуя по человеческому телу, на смену пыльному лопуху поспевает от рождения пыльный лист, такой ласковый на ощупь, – это жизнь, обученная смертью.

Андрей Битов. Человек в пейзаже


Эту рецензию вызывает к жизни, по крайней мере, два неискоренимых повода. Во-первых – неугомонный сибирский дух самого рецензента, чья этика существования (и только потом эстетика, поэтика и пр., и пр.) прочно вросла в доцивилизационное, неокультуренное, природное бытие. Во-вторых, – первобытная тяга во всю глотку крикнуть «ау!» в символическом лесу соответствий, симулякров и дискурсов: в современной «молодой поэзии», иначе говоря. А так хотелось бы – говоря прямо! – бытийствовать и орать вживую, сливаясь с листьями и треща валежником в настоящем лесу, – пока ещё живом, не поваленном, не срубленном.

Но! Кричи хоть до разрыва аорты и хоть захлебнись немыми иносказаниями, придётся с той же упрямой прямотой констатировать: мы заблудились. Заблудились в природе, в искусстве и в природе искусства. И, как не шаблонно, в очередной раз заблудились в самих себе (о, этот эго-тексто-антропоцентризм!). В эпоху культурно-цифрового перепроизводства и примата дискурсивных практик над реальностью под наслоением апроприирующих систем (чувствуете, как трещит синтаксис? дисплей? сознание? почему не ветки под ногами?) исчезает, скромно заметим, самое главное – жизнь.

Дазайн измельчается до дизайна. Природа подменяется дешёвым энвайронментом. Поэзия и критика – типом письма?..

Здесь нельзя не согласиться с Владой Баронец, усматривающей в современной поэтической критике «странное хаотическое движение», продемонстрированное выше. Нельзя не привести слова проницательной Ольги Балла, говорящей про отсутствие в «поэзии двадцатилетних» генеалогии, данной «изнутри».

Возможна ли глубокая натурфилософская поэзия сегодня – как демиургия, как тайное соучастие в миротворении (в сторону пафос: как поэтическая этика)?

В «поэзии тридцатилетних», как кажется, ответ получился двояким.

С одной стороны – экзистенциальная (уже: гендерно-политическая) отчуждённость атомизированного сознания, в ужасе различающего природно-телесное бытие и (не)бытие-себя-в-нём, социокультурные эпистемы и реальные социальные практики. Природа, как и тело, текстуализируется, отчуждаясь в отрешённом эко-(фем)-письме. Таким путём идёт, например, Галина Рымбу, сопрягающая в родстве-различии эрос тела, политики и онтологии («Время земли»).

С другой стороны – бытийный витализм, открывающий человеку явления мира и ветвистые лабиринты его собственного, человеческого нутра. Сознание мистически со-природно природному миру (не тавтология, а рифма реальностей!) – оно так же непомерно, непостижимо, раскидисто, разнолистно. Веруя в это, ворожит Алла Горбунова, в чьей паутине магических заклинаний природа всякий раз переплетается с культурой, а тело – с (под)сознанием («Пока догорает азбука»).

В современной «поэзии двадцатилетних», как снова кажется, найден компромисс. Как минимум, некоторыми из её представителей, наследующих метареалистической эстетике. Хрестоматийные «металлургические леса» Александра Ерёменко, зоологический сад Алексея Парщикова («Сом», «Ёж», «Элегия»), ангелы и бабочки Андрея Таврова – щедрая почва для взращивания любовно-внимательного отношения к бытию во всём многообразии его сущих: грязно-натуралистических, метафизически-возвышенных, мемно-кибернетических – но эмпирически-реальных, природных в своей основе.

Наиболее показателен этот рост в поэтике Максима Дрёмова. уравнивающего, подобно Галине Рымбу, социальное, политическое, массово-визуальное и природное в струйном вихре рембозианских метаморфоз («луна вода трава»). Городские грозы, пьяные дожди, бунтующая трава – онтологические константы дрёмовской мифологии.

Схожие способы миромоделирования (и мироощущения!) – берущие за основу метареалистический тип образности и мышления – обнаруживаются у Георгия Нагайцева, Нико Железниковой, Тамары Жуковой.

Так, Георгий Нагайцев поэтически лайфсёрфит по московским окраинам, тимирязевским лесам, (интернет-)просторам и (не-тетрадным) полям, любовно, в духе Керуака венчая каждую встреченную вещь и каждого встречного – запомни, чувак, в этом жизнь («Разозлить рыбаков»).

Нико Железникова тяготеет к необарочной мозаике, в которой чувственный опыт метаболирует в бестелесный дух и обратно. Природа Другого – и Другое Природы – суть и процесс поэтического познания Нико, захватывающего растительные, зооморфные и прочие не-человеческие экзистении («жизнеописание росянки»).

Тамара Жукова же мифологически выстраивает (и тут же рушит) первобытную космогонию, в которой мир подвижен, текуч, как и словесное облако, из которого он творится («Осиянные и сияющие ползут»).

И так далее... и так далее...

А стихи опять сбываются, кстати... Вот такой ноктюрн написал в конце августа, а сейчас пожинаю самосбывающиеся плоды. Ну разве не чёрная магия?

Начали со студентами говорить про оборотную сторону современной реалистической поэзии: уже не ищущую гармонию в повседневности, а утверждающую за ней метафизическое ничто. Да, этот взгляд не такой радужный, но зато стоический и, должно быть, взаправду реалистический – вот против чего, но против времени мы ничего противопоставить не можем, а конечная цель путешествия всем известна. Но жить всё равно надо, даже зная, что всходит солнце, и заходит солнце, и всё пройдёт. На жизнь каждый из нас обречён, равно как и на смерть.

Так, начали с Михаила Гронаса, который в начале 2000-х одним из первых хорошо так присмотрелся и увидел ничто, прячущееся в реальности. Тотальное сиротство людей, вещей, даже слов – одинаково брошенных на произвол времени – в этой поэзии константа. Поиск связей, рвущихся на глазах – разгребание золы, перебирание фраз, ворошение памяти – хоть какая-то возможность утешения:

что нажито – сгорело: угли
пойду разгребу золу может найду железный рублик (давно не в ходу) или юлу
в бывшем детском углу
а на бывшую кухню не сунешься – рухнет: перекрытия слабые, основания, стояки

мы мои дети мои старики оказались на улице не зная куда и сунуться
впрочем господь не жалеет ни теплой зимы ни бесплатной еды
оказалось, что дом был не нужен снаружи не хуже

Закомерно продолжили Марией Затонской, чья поэзия так же тщательно вглядывается в бездну, но и видит в ней проблески: лучик надежды, просвет веры, даже искрящиеся вспышки любви.

ЗДЕСЬ НЕ БЫВАЕТ СМЕРТИ, ТОЛЬКО СКВОЗНЯК ЗЕМНОЙ

В динамике современной жизни, казалось бы, победившей «последние вопросы» существования, говорить об «очевидно незримом» становится всё сложнее и сложнее. Почему? Культурное перепроизводство, интеллектуально-виртуальный флёр, зацикленность человека на «сейчас и только сейчас» – вот и весь неопозитивизм, изгоняющий из нас всё «последнее» и «негативное». Например, чувство смертности, времени, ускользающей реальности. Более того, чувство Иного, сокрытого в повседневности.
Иное же родственно поэзии (если та не играет в калейдоскоп семантик и языковой фристайл). Когда поэтическое слово, растущее из опыта нашего существования, претендует на «схватывание» метафизического, сверхчувственного, экзистенциального знания. Разумеется, это знание идёт рука об руку со скорбью, не принимается на ура самим человеком. (При всех ответных претензиях от сторонников «постметафизического мышления» [1], сугубо здешнего и насквозь социально-ангажированного. Социальное, выходящее за пределы вот-бытия, – такая же метафизика, только  почему-то не опознаётся таковой, отрекается от корней).

Такова, на мой взгляд, поэзия Марии Затонской, которая, в целом наследуя (пост)акмеизму и его полноте вещественно-телесного изображения, тяготеет к кенозису, «говорению из пустоты» [2]. Во многом это отголоски метафизической линии русской поэзии, идущей от натурфилософии Фёдора Тютчева и экзистенциализма Евгения Баратынского к «ничтойной» метафизике Иосифа Бродского. («Затем что дни для нас – ничто»).

С последним у Затонской явная перекличка – перешёптывание «зубным шорохом» по углам общей комнаты. Однако без имперских амбиций, с хрупкой верой – близкой к неверию – в спасительную силу любви, частного, интимно-личного чувства:

Мне кажется, ещё чуть-чуть – ты выйдешь
из переулка, времени волна
всё выплеснет из памяти, как щепки,
и все про нас узнают, не простят.
Сиди, сиди, не выходи оттуда,
зима, пансионат, преддверье ада –
ютись в шкафу, как будто бы за ним
вся горечь мира шорохом зубным
и жизнь простая длится как разлука
от звука до того, другого, звука.

Лирическое сознание в стихах Затонской, пусть и отрешено от «большого» исторического времени, всё же не замкнуто, выходит из комнаты, движется. Поэтому эта же хрупкость – уже бытия: себя и ближнего – организует лирический  сюжет всей подборки, тоже неминуемо движущийся. От предзимья к зиме, от угасающей жизни к смерти. Но в этом движении – вспышки, всплески существования.

Так, первый сюжетный виток уже был назван – это любовь. Причём любовь, заранее обречённая на невозможность, на невечность как в социальном, так и в бытийной измерении:

на губах твой поцелуй
филигранно вырезанный из утреннего сна
ювелирная точность
несуществующей вещи

Обречённостью пропитаны и наблюдения за окружающими людьми. Перед нами «простые» люди, взятые в их «простой», феноменально-бытовой жизни: без попыток оценить, социологически разъять на актантов, на функции, на правых и виноватых. Единственное, что, по Затонской, действительно может породнить всех нас – и в этом отголосок родового, мифологического сознания, требующего бытия, но не рефлексии – память. Ведь память рождает истинное сопереживание. Память рождает заботу о Другом, который так же, как и я сам, беззащитен перед лицом времени:

В крытых фургонах с жёлтой табличкой люди
везли солдат к контрольно-пропускному пункту

<...>

Теперь невозможно стало идти по двору,
с утра выносили старушку, ставили на ветру

<...>

Дед не касается её платьев:
это последнее, что осталось
после раздачи кастрюль, полотенец,
колготок капроновых в мелкую сетку

Отсюда, быть может, такая неприкаянность лирического сознания, его тяга к вживанию – и выживанию – на месте Другого, такого близкого и далёкого (читай: Иного):

Примеряю себя сюда: подойду ли
крыльцу супермаркета, будке сапожника –
никогда ещё здесь
не была так сильно.

Но если и малый социальный мир гибнет, возможно, в природе есть постоянство? Или хотя бы жалость к человеку, чьи усилия так смешны на фоне её циклов?
Таков третий виток лирического сюжета – попытка вглядеться в первобытную темноту мира.

Почему-то здесь возникает, возможно, неочевидная рифма – частичное пересечение с поэтикой Аллы Горбуновой. Выражается это в посёлочно-дачной заброшенности, где только «звёзды как снег хрустят», «густая вооружённая тьма», и «треск пылинок в свете лунных фар». Выражается это и в одиночестве лирического сознания, открытого инобытийному сквозняку: смерти, непостижимости природы, времени. При этом, в отличие от Горбуновой, Затонская не превращает эту открытость в развесёлый танец жизнесмертия – здесь важна элегичность, отрешённость, даже эмоциональная анемия речи:

отчего этот воздух так пуст и бел
по еловым законам не лес летел
а большая белая пустота
вырастающая на краю листа
как собор над которым невидимые купола
я ведь знала это когда пришла

Казалось бы, изобилие вещей, людских голосов, природных и бытовых реалий, в которое погружено поэтическое сознание, – разве оно не придаёт бытию полнокровие? Увы, скорее, нет, чем да. При таком пристальном всматривании в мир нельзя избежать трагедии зрения –  когда «глаза большие от неба и до земли» – которая только удваивает трагедию существования.

Так, в подборке лейтмотивны образы небытия, невозможности кому-либо и что-либо передать, сказать: здесь никто ничего никогда никак.

кроме этой световой дорожки
на краю света нет ничего вообще

<...>

никак не получается проснуться,
и вот кричат оттуда наконец

<...>

и такая отчаянная благодать
которую больше некому рассказать

<...>

но я не говорила никому
ни про кружение цикад, ни счастье

Очевидно сближение с Михаилом Гронасом, чья поэтическая онтология так же сквозит, рвётся, пронизывается Иным («если оно и поле – / то с какими-то дырами, прорвами / идёшь идёшь, а уже и тонешь» [3]). Но Затонская, как кажется, серьёзна и не склонна к ироническому заигрыванием с изображаемым миром. (Если только эта ирония так же не метафизичная, не заключается в самом положении человека, чьё присутствие в бытии – лишь «музычка из магнитолы», «ватный голос»).

Ведь что можно противопоставить сквозящему небытию?
Остаётся только экзистенциальная медитация, бесстрастная феноменология вот-опыта, когда собственный взгляд возможен только в оптике немых, но «сходящих с ума вещей» [4].

А люди?.. А людей просто, по-человечески же – и ничего не сделаешь – жалко: с вещами у них, увы, общая судьба.

если видишь это не сможешь сказать иначе
живёшь как будто на вечной даче
в подмосковье скажем или ещё какой
а под вечер конечно не хочется возвращаться домой
потому что луг большой люпины уже зацвели
и глаза большие от неба и до земли
в них всё умещается гул шмеля приближенье леса
и отдалённое стрекотание тепловоза
думаешь это кончится нет не кончится никогда
на подходе к посёлку ожиданье дождя
и ещё ожиданье других знакомых предметов
но оказывается что они не то, а это

– – – – – –
1. Лехциер В. Поэзия и её иное: философские и литературно-критические тексты. Екатеринбург; Москва: Кабинетный ученый, 2020.

2. Термин Александра Житенёва, которым исследователь характеризует поэтологию неомодернистской поэзии.
Житенев А.А. Поэзия неомодернизма: монография. СПб.: ИНАПРЕСС, 2012.

3. Михаил Гронас. Дорогие сироты. М.: ОГИ, 2002.

4. Мария Затонская. Вещи тоже умеют сходить с ума // Prosodia. URL: https://prosodia.ru/catalog/stikhi/mariya-zatonskaya-veshchi-tozhe-umeyut-skhodit-s-uma/

Я ВСЁ ЕЩЁ ЗДЕСЬ

я всё ещё здесь
полёт целлофана дым
над мусорным баком

а скоро совсем
первобытный огонь страх
забери обратно

меня

метафизический бдыщ!
и прощай эта жизнь

я всё ещё здесь
история поиска след
трещина на экране

присмотрись и разбей
осколки дисплея свет
отражает ранит

меня

метафизический бдыщ!
и прощай эта жизнь

Сегодняшнюю ночь не передать словами. Да и не надо))
Никто, кроме моего пальто, в котором рылся в кустах целый час и ловил репьё с крапивой, не пострадал)
Ну и прикушенные губы немножко))