а на асфальте мёртвая пчела
через неё перешагнула осень
подумаешь такие же полоски
на пешеходном слева от моста
который ты переходил вчера

и вглубь смотрел и видел звёзды
подумаешь пчелиный звёздный рой
в густой как мёд сентябрьской воде

остановиться что ли
быть везде
нигде

через пчелу перешагнула осень

Привет из недалёкого прошлого, когда случились нечаянные читки в Бегемоте.
Пусть будет здесь. И спасибо Татьяне за видеозапись!

Как (экспрессивно, увы или ура) Егор Палыч готовится к парам))
Или алхимический овердоз, прощайте, печень и почки))

Ну и собственно

ПРИРОДА И Я: НЕ-ЯСНАЯ ПОЛЯНКА

Нашёл кусок старой-престарой рецензии. Прям такая с яростью, с хрустом, с замахом.
Сейчас пишу куда более сдержанно и медитативно.
Да и без претензий на тотальное, фанатичное самоумаление перед бытием — нет человека, нет и бытия, потому что бытие некому осмыслять и выражать (хотя, до сих пор слыву хайдеггерианцем — неправда, я давно переобулся в делезианство, вот такое я тело без органов).
Но, как мне кажется, здесь интересная попытка построить генеалогию современной поэзии, так или иначе обращающейся к природной, онтологической теме (с человеком или без).

Консервные банки прорастают в землю, ржавея и рыжея; в газетных клочках выгорает текст; тряпье дотлевает трупом, тоскуя по человеческому телу, на смену пыльному лопуху поспевает от рождения пыльный лист, такой ласковый на ощупь, – это жизнь, обученная смертью.

Андрей Битов. Человек в пейзаже


Эту рецензию вызывает к жизни, по крайней мере, два неискоренимых повода. Во-первых – неугомонный сибирский дух самого рецензента, чья этика существования (и только потом эстетика, поэтика и пр., и пр.) прочно вросла в доцивилизационное, неокультуренное, природное бытие. Во-вторых, – первобытная тяга во всю глотку крикнуть «ау!» в символическом лесу соответствий, симулякров и дискурсов: в современной «молодой поэзии», иначе говоря. А так хотелось бы – говоря прямо! – бытийствовать и орать вживую, сливаясь с листьями и треща валежником в настоящем лесу, – пока ещё живом, не поваленном, не срубленном.

Но! Кричи хоть до разрыва аорты и хоть захлебнись немыми иносказаниями, придётся с той же упрямой прямотой констатировать: мы заблудились. Заблудились в природе, в искусстве и в природе искусства. И, как не шаблонно, в очередной раз заблудились в самих себе (о, этот эго-тексто-антропоцентризм!). В эпоху культурно-цифрового перепроизводства и примата дискурсивных практик над реальностью под наслоением апроприирующих систем (чувствуете, как трещит синтаксис? дисплей? сознание? почему не ветки под ногами?) исчезает, скромно заметим, самое главное – жизнь.

Дазайн измельчается до дизайна. Природа подменяется дешёвым энвайронментом. Поэзия и критика – типом письма?..

Здесь нельзя не согласиться с Владой Баронец, усматривающей в современной поэтической критике «странное хаотическое движение», продемонстрированное выше. Нельзя не привести слова проницательной Ольги Балла, говорящей про отсутствие в «поэзии двадцатилетних» генеалогии, данной «изнутри».

Возможна ли глубокая натурфилософская поэзия сегодня – как демиургия, как тайное соучастие в миротворении (в сторону пафос: как поэтическая этика)?

В «поэзии тридцатилетних», как кажется, ответ получился двояким.

С одной стороны – экзистенциальная (уже: гендерно-политическая) отчуждённость атомизированного сознания, в ужасе различающего природно-телесное бытие и (не)бытие-себя-в-нём, социокультурные эпистемы и реальные социальные практики. Природа, как и тело, текстуализируется, отчуждаясь в отрешённом эко-(фем)-письме. Таким путём идёт, например, Галина Рымбу, сопрягающая в родстве-различии эрос тела, политики и онтологии («Время земли»).

С другой стороны – бытийный витализм, открывающий человеку явления мира и ветвистые лабиринты его собственного, человеческого нутра. Сознание мистически со-природно природному миру (не тавтология, а рифма реальностей!) – оно так же непомерно, непостижимо, раскидисто, разнолистно. Веруя в это, ворожит Алла Горбунова, в чьей паутине магических заклинаний природа всякий раз переплетается с культурой, а тело – с (под)сознанием («Пока догорает азбука»).

В современной «поэзии двадцатилетних», как снова кажется, найден компромисс. Как минимум, некоторыми из её представителей, наследующих метареалистической эстетике. Хрестоматийные «металлургические леса» Александра Ерёменко, зоологический сад Алексея Парщикова («Сом», «Ёж», «Элегия»), ангелы и бабочки Андрея Таврова – щедрая почва для взращивания любовно-внимательного отношения к бытию во всём многообразии его сущих: грязно-натуралистических, метафизически-возвышенных, мемно-кибернетических – но эмпирически-реальных, природных в своей основе.

Наиболее показателен этот рост в поэтике Максима Дрёмова. уравнивающего, подобно Галине Рымбу, социальное, политическое, массово-визуальное и природное в струйном вихре рембозианских метаморфоз («луна вода трава»). Городские грозы, пьяные дожди, бунтующая трава – онтологические константы дрёмовской мифологии.

Схожие способы миромоделирования (и мироощущения!) – берущие за основу метареалистический тип образности и мышления – обнаруживаются у Георгия Нагайцева, Нико Железниковой, Тамары Жуковой.

Так, Георгий Нагайцев поэтически лайфсёрфит по московским окраинам, тимирязевским лесам, (интернет-)просторам и (не-тетрадным) полям, любовно, в духе Керуака венчая каждую встреченную вещь и каждого встречного – запомни, чувак, в этом жизнь («Разозлить рыбаков»).

Нико Железникова тяготеет к необарочной мозаике, в которой чувственный опыт метаболирует в бестелесный дух и обратно. Природа Другого – и Другое Природы – суть и процесс поэтического познания Нико, захватывающего растительные, зооморфные и прочие не-человеческие экзистении («жизнеописание росянки»).

Тамара Жукова же мифологически выстраивает (и тут же рушит) первобытную космогонию, в которой мир подвижен, текуч, как и словесное облако, из которого он творится («Осиянные и сияющие ползут»).

И так далее... и так далее...

А стихи опять сбываются, кстати... Вот такой ноктюрн написал в конце августа, а сейчас пожинаю самосбывающиеся плоды. Ну разве не чёрная магия?

Начали со студентами говорить про оборотную сторону современной реалистической поэзии: уже не ищущую гармонию в повседневности, а утверждающую за ней метафизическое ничто. Да, этот взгляд не такой радужный, но зато стоический и, должно быть, взаправду реалистический – вот против чего, но против времени мы ничего противопоставить не можем, а конечная цель путешествия всем известна. Но жить всё равно надо, даже зная, что всходит солнце, и заходит солнце, и всё пройдёт. На жизнь каждый из нас обречён, равно как и на смерть.

Так, начали с Михаила Гронаса, который в начале 2000-х одним из первых хорошо так присмотрелся и увидел ничто, прячущееся в реальности. Тотальное сиротство людей, вещей, даже слов – одинаково брошенных на произвол времени – в этой поэзии константа. Поиск связей, рвущихся на глазах – разгребание золы, перебирание фраз, ворошение памяти – хоть какая-то возможность утешения:

что нажито – сгорело: угли
пойду разгребу золу может найду железный рублик (давно не в ходу) или юлу
в бывшем детском углу
а на бывшую кухню не сунешься – рухнет: перекрытия слабые, основания, стояки

мы мои дети мои старики оказались на улице не зная куда и сунуться
впрочем господь не жалеет ни теплой зимы ни бесплатной еды
оказалось, что дом был не нужен снаружи не хуже

Закомерно продолжили Марией Затонской, чья поэзия так же тщательно вглядывается в бездну, но и видит в ней проблески: лучик надежды, просвет веры, даже искрящиеся вспышки любви.