ЛУЧ ПЕТЛЯЕТ КАК МЁД В МЕДУ

Начали на семинарах по современной литературе постигать поэзию. (У меня, наверное, самый актуальный и бунтарский курс, начинающийся с 2010-х, с некоторыми хронологическими оговорками, годов). Разговор, как ведётся, издалека – решил дать Васю Бородина как ошемломляюще-парадоксальный пример РЕАЛИСТИЧЕСКОГО письма. Да, при всей модернистской остнастке и фонетически-языковом шаманизме, поэзия Бородина, как мне кажется, в основе своей миметическая, растущая из конкретных, бытовых ситуаций. И метафизически преображающая эти ситуации.

Так, сегодня разбирали такое, казалось бы, простенькое стихотворение:

мудильник!
надо на работу!
но я проснулся до него
и думал что-то думал что-то

бросок
рывок

налив в кастрюлечку воды я
для чая ставлю на огонь
с огнём мы были молодые
а стали — синие, седые

дыши,
огонь!

тяжёлое яйцо сырое
варёным лёгким стань яйцом
лицо тяжёлое сырое
стань чистым радостным лицом

Казалось бы, бытописание, реализм самой чистой воды. Но всё дело во времени этого стихотворения.

(Предварительно устроил целую мини-лекцию про то, что такое время-восприятие-хронотоп в лирическом произведении. Сошлись со студентами на том, что это симультанное единство переживания-осознания-письма (ну прям Sein und Zeit) – время в поэзии единомоментно, мифологично, объединяет и объект, и субъект изображения. Это и сейчас, и вечно, и никогда).

С одной стороны, перед нами очень бытовая, эмоционально окрашенная картинка с незамысловатой фабулой: пора вставать на работу, готовить завтрак, идти в мир. Но магия бородинского стиха превращает её в почти космогонический сюжет. Во-первых, сам подъём до будильника-мудильника – уже прорыв лирического героя за канву повседневности, нарушение обыденного времени (хотя, читается и как время социального функционирования), позволяющее выйти ко времени универсальному, метафизическому. Это, возможно, один из немногих временных промежутков, когда возможна относительная свобода: существования, мышления, творения, речи. Во-вторых, мыслить что-то при вполне конкретных трудовых обязанностях – ещё одно преодоление социальной условности, которое указует и на ещё одну метафизику: метафизику сознания. Работа есть работа, она предполагает строгую структуру существования и подчинение правилам, тогда как думать что-то что-то – это явное освобождение сознания от любой из конвенций. Добавим, что бросок-рывок здесь, с одной стороны, и вполне физические движения лирического героя (надо же и с кровати соскочить), и, с другой стороны, его метафизические интуиции (мысль ведь тоже бросается и рвётся). Вот вам и симультанность!

Далее – очень трепетное отношение к быту, снисходительное, с кастрюлечкой – вводит не столько фабулу довольно аскетичного завтрака (и на чай, и на отварку одна вода), сколько задаёт диалог первоначальных стихий: воды, огня, яйца. (Кастрюлечка, между прочим, здесь как пространство для творения, хаотический Нун, вспахтанный океан – и творит-варит в ней герой-демиург). Пожалуйста, почти натурфилософский спор Фалеса, Анаксагора и Парменида – мир возник из воды, был зачат из огня, или был и есть сплошной, неделимый, как яйцо? По Бородину, как кажется, все стихии равноправны. Водная первоматерия жизни позволяет всему сущему менять свои формы, оставаясь в глубине самим собою (вода, повторюсь, и на чай, и на отварку). Огонь дарует единство переживаний – и лирический герой, и само бытие наполнены огненной, витальной энергией. (И как тонко обыгран здесь и онтопсихологический параллелизм, и бытовая конкретика: слабый огонь конфорки действительно синий, так ещё и дымит, седеет, как и лирический герой). Дыши, огонь! – о! в санскрите бытие, как помню, и несёт в себе изначальный корень: дышать, расти. К космогоническому танцу, таким образом, приобщается и воздух, само дыхание.

Наконец, сам мир, творимый заново, – то самое яйцо, которое было в начале начал – приобретает первобытную лёгкость, необусловленность (становится крутым, оформленным). Равно как и человеческое лицо – такое же равноправное явление мира в космогонии Бородина – преображается, творится заново.

Дыши, огонь!

Буду здесь, кстати. Большое спасибо Борису за приглашение, а Матвею – за книгу!

Иногда напоминаю себе утюг из анекдота про Вовочку, который пришел в школу в мятых штанах (чтобы не слышать "Ленин вечно жив" еще и из утюга). Но вот вам очередной инфовброс - презентация книги замечательного поэта.

а на асфальте мёртвая пчела
через неё перешагнула осень
подумаешь такие же полоски
на пешеходном слева от моста
который ты переходил вчера

и вглубь смотрел и видел звёзды
подумаешь пчелиный звёздный рой
в густой как мёд сентябрьской воде

остановиться что ли
быть везде
нигде

через пчелу перешагнула осень

Привет из недалёкого прошлого, когда случились нечаянные читки в Бегемоте.
Пусть будет здесь. И спасибо Татьяне за видеозапись!

Как (экспрессивно, увы или ура) Егор Палыч готовится к парам))
Или алхимический овердоз, прощайте, печень и почки))

Ну и собственно

ПРИРОДА И Я: НЕ-ЯСНАЯ ПОЛЯНКА

Нашёл кусок старой-престарой рецензии. Прям такая с яростью, с хрустом, с замахом.
Сейчас пишу куда более сдержанно и медитативно.
Да и без претензий на тотальное, фанатичное самоумаление перед бытием — нет человека, нет и бытия, потому что бытие некому осмыслять и выражать (хотя, до сих пор слыву хайдеггерианцем — неправда, я давно переобулся в делезианство, вот такое я тело без органов).
Но, как мне кажется, здесь интересная попытка построить генеалогию современной поэзии, так или иначе обращающейся к природной, онтологической теме (с человеком или без).

Консервные банки прорастают в землю, ржавея и рыжея; в газетных клочках выгорает текст; тряпье дотлевает трупом, тоскуя по человеческому телу, на смену пыльному лопуху поспевает от рождения пыльный лист, такой ласковый на ощупь, – это жизнь, обученная смертью.

Андрей Битов. Человек в пейзаже


Эту рецензию вызывает к жизни, по крайней мере, два неискоренимых повода. Во-первых – неугомонный сибирский дух самого рецензента, чья этика существования (и только потом эстетика, поэтика и пр., и пр.) прочно вросла в доцивилизационное, неокультуренное, природное бытие. Во-вторых, – первобытная тяга во всю глотку крикнуть «ау!» в символическом лесу соответствий, симулякров и дискурсов: в современной «молодой поэзии», иначе говоря. А так хотелось бы – говоря прямо! – бытийствовать и орать вживую, сливаясь с листьями и треща валежником в настоящем лесу, – пока ещё живом, не поваленном, не срубленном.

Но! Кричи хоть до разрыва аорты и хоть захлебнись немыми иносказаниями, придётся с той же упрямой прямотой констатировать: мы заблудились. Заблудились в природе, в искусстве и в природе искусства. И, как не шаблонно, в очередной раз заблудились в самих себе (о, этот эго-тексто-антропоцентризм!). В эпоху культурно-цифрового перепроизводства и примата дискурсивных практик над реальностью под наслоением апроприирующих систем (чувствуете, как трещит синтаксис? дисплей? сознание? почему не ветки под ногами?) исчезает, скромно заметим, самое главное – жизнь.

Дазайн измельчается до дизайна. Природа подменяется дешёвым энвайронментом. Поэзия и критика – типом письма?..

Здесь нельзя не согласиться с Владой Баронец, усматривающей в современной поэтической критике «странное хаотическое движение», продемонстрированное выше. Нельзя не привести слова проницательной Ольги Балла, говорящей про отсутствие в «поэзии двадцатилетних» генеалогии, данной «изнутри».

Возможна ли глубокая натурфилософская поэзия сегодня – как демиургия, как тайное соучастие в миротворении (в сторону пафос: как поэтическая этика)?

В «поэзии тридцатилетних», как кажется, ответ получился двояким.

С одной стороны – экзистенциальная (уже: гендерно-политическая) отчуждённость атомизированного сознания, в ужасе различающего природно-телесное бытие и (не)бытие-себя-в-нём, социокультурные эпистемы и реальные социальные практики. Природа, как и тело, текстуализируется, отчуждаясь в отрешённом эко-(фем)-письме. Таким путём идёт, например, Галина Рымбу, сопрягающая в родстве-различии эрос тела, политики и онтологии («Время земли»).

С другой стороны – бытийный витализм, открывающий человеку явления мира и ветвистые лабиринты его собственного, человеческого нутра. Сознание мистически со-природно природному миру (не тавтология, а рифма реальностей!) – оно так же непомерно, непостижимо, раскидисто, разнолистно. Веруя в это, ворожит Алла Горбунова, в чьей паутине магических заклинаний природа всякий раз переплетается с культурой, а тело – с (под)сознанием («Пока догорает азбука»).

В современной «поэзии двадцатилетних», как снова кажется, найден компромисс. Как минимум, некоторыми из её представителей, наследующих метареалистической эстетике. Хрестоматийные «металлургические леса» Александра Ерёменко, зоологический сад Алексея Парщикова («Сом», «Ёж», «Элегия»), ангелы и бабочки Андрея Таврова – щедрая почва для взращивания любовно-внимательного отношения к бытию во всём многообразии его сущих: грязно-натуралистических, метафизически-возвышенных, мемно-кибернетических – но эмпирически-реальных, природных в своей основе.

Наиболее показателен этот рост в поэтике Максима Дрёмова. уравнивающего, подобно Галине Рымбу, социальное, политическое, массово-визуальное и природное в струйном вихре рембозианских метаморфоз («луна вода трава»). Городские грозы, пьяные дожди, бунтующая трава – онтологические константы дрёмовской мифологии.

Схожие способы миромоделирования (и мироощущения!) – берущие за основу метареалистический тип образности и мышления – обнаруживаются у Георгия Нагайцева, Нико Железниковой, Тамары Жуковой.

Так, Георгий Нагайцев поэтически лайфсёрфит по московским окраинам, тимирязевским лесам, (интернет-)просторам и (не-тетрадным) полям, любовно, в духе Керуака венчая каждую встреченную вещь и каждого встречного – запомни, чувак, в этом жизнь («Разозлить рыбаков»).

Нико Железникова тяготеет к необарочной мозаике, в которой чувственный опыт метаболирует в бестелесный дух и обратно. Природа Другого – и Другое Природы – суть и процесс поэтического познания Нико, захватывающего растительные, зооморфные и прочие не-человеческие экзистении («жизнеописание росянки»).

Тамара Жукова же мифологически выстраивает (и тут же рушит) первобытную космогонию, в которой мир подвижен, текуч, как и словесное облако, из которого он творится («Осиянные и сияющие ползут»).

И так далее... и так далее...