А это старейший падрау в Бразилии, воздвигнутый в 1501 году, через год после ее открытия, поблизости от места высадки в Порту-Сегуру. Высота 1 метр 20 см, толщина 30 см. Была. Теперь только 25.

На столбе вырезан португальский герб и герб Ордена Христа, к которому принадлежал Педру Алвареш де Кабрал.

На камне имеется множество сколов. Потому что местные жители считали свой "Санту Крузейру" (Святой крест) чудотворным и заваривали с его осколками целебные травы и чай. А также воздвигли вокруг него часовню, где регулярно оставляли в качестве приношений деревянные и восковые муляжи исцеленных частей тела.

Заделанная цементом трещина возникла, когда жители в шестидесятые годы XX века полгода прятали "Санту Крузейру" от властей, которые кощунственно хотели увезти падрау в исторический музей! В 1975 году это все-таки удалось сделать с помощью полицейского конвоя. Так что теперь жители регулярно проводят демонстрации с требованием им сокровище вернуть. Народное католичество, оно такое.

Это карта "Terra Brasilis" 1518 года: индейцы рубят и грузят на корабли древесину "пау бразил".

Что по Тордесильясскому договору им на американском континенте досталось много всего, кроме древесины, португальские власти сообразили только лет через пятьдесят после открытия Бразилии.

Не без помощи "новых христиан" = беглых португальских евреев, которые привезли с собой разные полезные профессиональные навыки. До Бразилии у инквизиции долгое время толком руки не доходили, чем всякие Перейра, Оливейра, Пиньейру и прочие Мендеши с Фонсеками и пользовались. В колонии никто не ходил по субботам по улицам и не принюхивался, не пахнет ли из вашей кухни оливковым маслом.

Так что на побережье появились "энженью" ("engenho") — сахарные плантации. Да, корень тот же, что у "engine" — машина, потому что это было сложное механическое производство. Возникли первые порты, в Салвадоре и Ресифе. Куда и стали завозить из Африки рабов.

Потому что местные индейцы для работы с котлами, прессами и прочим сложным оборудованием оказались плохо приспособлены. Да и для выращивания сахарного тростника тоже. Они вообще не понимали смысла созидательного труда. Зачем долго и мучительно выращивать что-то, когда можно пойти и собрать? А африканцы понимали. И умели работать с металлом, а не смотрели на него, как индеец гуарани на нож. И не пугались волов и телег.

Поэтому, когда добыча "пау бразил" отошла на задний план, индейцам предоставили возможность прозябать на свой манер там, где еще не появились плантации. Или уходить через горы в глубь континента, в сертан. И прозябать уже там.

Правда, эта индейская вольница не могла продолжаться вечно. Потому что сначала на плоскогорье появилось кофе, а потом в амазонской сельве стали собирать сок гевеи.

Вместе с портами и сахарными плантациями на побережье Бразилии появляются тяжелые португальские carro de bois, запряженные волами. Потому что сахар надо доставлять в порт.

Его перевозили в огромных ящиках на 250-300 килограмм, которые так и назывались "caixas de açúcar". Каждый ящик был отмечен клеймом владельца плантации.

Внутри кайшас выстилали банановыми листьями или мешковиной и ставили туда тоже завернутые в мешковину сахарные головы: по очереди вниз и вверх острием, чтобы больше вошло. Вниз устанавливали самые дешевые, из коричневого сахара mascavado, вверх самые дорогие, из белого fino. Чтобы если ящик подмокнет в трюме, пострадал самый дешевый товар.

Пустоты засыпали сахарной крошкой или просто сухой травой. Потом заколачивали, водружали на телегу пару таких ящиков и приступали.

Никаких мощеных дорог не было, а по вязкой местной глине-массапе десяток километров до порта волы могли преодолевать несколько дней. Зато сахарный тростник на ней рос отлично!

Так что архаичная телега со сбитыми из сплошных досок колесами, которая наводила такой ужас на майора Гингре, отлично прижилась в Бразилии и стала неотъемлемой частью сложной технологической системы.

Естественно, только на побережье. В горах волам и телегам делать было нечего. Поэтому доставка кофе, когда в Бразилии освоили его выращивание, была организована принципиально иначе.

На картинке сахарные головы из разной степени очистки сахара. Отлиты в подлинных формах. Справа показано, как с ними управлялись уже на кухне: отламывали кусок специальными щипцами для сахара и добивали молотком.

Вот на рисунке Жана-Батиста Дебре кайшас де асукар до порта уже доволокли довезли, теперь осталось погрузить. Так что волов заменили на людей.

Дебре (1768 - 1848) был придворным художником императора Бразилии Педру I. Его уже в зрелом возрасте прислали в Рио-де-Жанейро из Парижа поднимать местный культурный уровень. Он честно рисовал в правильном академическом стиле картины типа "Прибытие эрцгерцогини Леопольдины, невесты наследника престола, в Рио-де-Жанейро", а в свободное время реалистически изображал местные пейзажи и типы. Которые в 1839 году по возвращении издал в трех томах, озаглавив "Voyage pittoresque et historique au Brésil, ou Séjour d'un artiste français au Brésil" ("Живописное и историческое путешествие в Бразилию, или Пребывание французского художника в Бразилии").

За что его в Бразилии сильно не полюбили. Вот здесь можно посмотреть его рисунки и понять причины этой нелюбви.

Мы с его рисунками еще столкнемся не раз.

Вот еще один рисунок Дебре. На этот раз переносят не ящик, а бочку. На корабль, который поплывет не в Лиссабон, а в Луанду.

Почему в Луанду? Потому что в бочке кашаса, продукт перегонки сахарного тростника. В отличие от рома, который на островах Карибского моря гнали из патоки-мелассы (остается, когда кристаллический сахар выпал в осадок), в Бразилии гнали спирт непосредственно из самого тростника.

Потому что на побережье Бразилии он растет настолько быстро, что энженью просто не справлялись. Особенно с учетом того, что свежий сок надо успеть переработать за сутки. Поэтому, чтобы тростник не пропал, из него и делали кашасу. Очень просто, однократной перегонкой забродившего сока. Получалось нечто светлое, сладковатое, крепостью до 35 градусов.

Гнали кашасу в необозримых количествах. Португальские власти сначала пытались бороться: вина надо пить [португальские], а не всякую дрянь, потом осознали бесполезность и обложили налогом. Доходы кашаса приносила огромные, и властям, и плантаторам.

А еще ее использовали в работорговле, чтобы расплачиваться с туземными вождями за поставку рабов. Вот, несут на корабль. Хотя, может, и не на корабль. Может, в ближайший кабак. В смысле, венду.

PS. Спасибо автору канала Unusual World Coins за ценнейшие консультации по кашасе.

Saúde e sorte! Здоровья и удачи! И выплеснуть немного кашасы на землю, "для святого". И духов ориша.

Как знает всякий бразильский школьник, в 1565 году племянник тогдашнего генерал-губернатора Эштасиу де Са отбивает у французов бухту Гуанабара и основывает город Сан-Себастьян ду Риу де Жанейру. Чтобы через год там же и погибнуть, получив индейскую стрелу в лицо.

Название города сократят просто до "Риу/Рио" (до нас оно дошло в испанском варианте), то есть "Реки".

Которой там, кстати, нет. Есть удачно заполненный водой тектонический провал. Город станет сначала главным вывозным портом, а потом столицей колонии/империи. Потому что провал обеспечивает идеальную гавань: узкий вход, а за ним огромный глубокий залив. Как бы ни штормило в океане, там всегда штиль.

То, что сразу за Рио поднимается горный массив Серра-ду-Мар, и что порт по сути отрезан от остальной страны, колониальным властям было не важно.

Вся купля-продажа с метрополией шла только через Рио, потому что это было очень удобно с фискальной точки зрения. А что неудобно добираться, так проблемы индейцев таможенников не волнуют.

Получилось, как в родной Португалии: огромный богатый торговый порт на берегу отличной гавани посреди нищей страны, которая его интересует только на предмет, чего бы вывезти (и кто будет убирать улицы).

Вообще португальский колониальный синтез удивителен тем, как точно они воспроизвели именно Португалию. Вроде бы и климат совершенно другой, и население, а на выходе Португалия.

На картинке транспортная ситуация в Рио-де-Жанейро видна предельно точно. Для полной понятности в правом верхнем углу снимок бухты Гуанабара со спутника.

На фото мостовая с классическим узором "широкое море" на пляже набережной Капокабана в Рио-де-Жанейро. Забьем Лиссабону баки нашей калсадой! Парижу тоже было бы неплохо.

Про Париж — потому что именно этой идеей вдохновлялся тогдашний мэр Рио Франсиску Перейра Пасос в 1906 году. Из Португалии привезли камни (белый известняк и черный базальт), а заодно выписали мастеров калсейтеруш. И выложили набережную морской волной поперек движению прибоя. Назвали Авенида Атлантика и народ тут же принялся по ней гулять. Естественно, в белых штанах.

Хотя то, что иметь прямо в городе пляж круто, до жителей Рио-де-Жанейро дошло далеко не сразу и только под европейским влиянием. В XIX веке Капокабана была бедным рыбацким предместьем. А тут выяснилось, что морские купания крайне полезны (и модны). И все бросились за белыми штанами.

В 1970 году набережную переложили. Знаменитый ландшафтный архитектор Роберто Бурле Маркс (да, отец приехал из Германии в 1895, и да, он был евреем) предложил выложить волну вдоль прибоя, параллельно океану. 

Результат вы видите.

А здесь узор "широкое море" не выложен, а выращен. И еще много чего выращено.

Это усадьба Роберто Бурле Маркса (1909 - 1994) на склонах горы Санту-Антониу-да-Бика. С 2021 года в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО. Сорок гектаров садов, плавно переходящих в горный лес, 3 500 видов растений.

Роберта Маркса в 1928 году родители отправили учиться в Берлин (потому что чему можно выучиться в Рио!). Там он с изумлением обнаружил, что всяческие сорняки, с которыми в Бразилии нещадно борются, в Берлине сажают в оранжереях как экзотические тропические растения. Пока в Рио в садах чахнут розы, которым местный климат категорически не подходит.

И вернулся с твердым намерением открыть согражданам глаза на богатство и красоту их флоры. Что и сделал. И в процессе открыл еще 50 новых растений, до которых у бразильцев, увлеченных вырубкой лесов под сахар и кофе, как-то не доходили руки.

К горному лесу мы еще вернемся. Потому что добраться из сертана (внутренних областей Бразилии) в Рио-де-Жанейро можно только через него.

На картинке Эштасиу де Са, уже успевший основать Рио-де-Жанейро, получает стрелу в глаз от индейцев тамойо. Художник Иван Вашт Родригес, популярная серия "Истории Бразилии в комиксах", 1959 год.

То, что имя у художника русское, фамилия матери немецкая, а фамилия отца португальская как бы намекает на особенности эмиграции в Бразилию в XIX и ХХ вв. Там может встретиться не только Иван Родригес, но и Ганс Перейра.

Стрела была, конечно, отравленная, но де Са продержался почти месяц.

Откуда под Рио-де-Жанейро взялись индейцы тамойо? Ответ, как вы догадываетесь, прост: они там жили. С точки зрения пришельцев, бродили во тьме,  будучи заранее обреченными на адские муки.

Потому что они были людоеды!

В 1557 году в Марбурге выходит книга некоего Ганса Стадена под названием: "Правдивая история и описание земель диких, нагих и свирепых людоедов, находящихся в Новом Свете (Америке)". Где автор рассказывал, как он оказался в плену у прибрежного племени тупинамба, и его чуть не съели. Но благодаря своим дипломатическим и медицинским талантам он сумел попасть в милость к вождю, а потом сумел убедить жестоких, но простодушных дикарей, что является пророком, и если что, Бог за него отомстит. И в конце концов бежал.

Книга была снабжена большим количеством иллюстраций, от которых у читателя сладостно вставали дыбом на голове волосы. Художник Теодор де Бри, который в Бразилии, конечно, никогда не бывал, красочно изобразил людоедские трапезы. Получился прямо-таки фильм ужасов, поэтому книга Стадена моментально стала бестселлером.

Людоедами тамойо, как и прочие прибрежные жители, действительно были. Это называется "ритуальный антропофагический комплекс": они ели захваченных в плен врагов, предварительно прикончив их в соответствии со сложным ритуалом. Чтобы заполучить их доблесть и силу. Которую те должны были во время ритуала всячески демонстрировать, хвастаясь и понося своих будущих поедателей. То есть поедание было высшей формой признания заслуг врага.

Но португальцы, испанцы, французы и прочие этнографами не были. Людоеды есть людоеды, надо изводить. Или вступать в союз, это уж по ситуации.

Иллюстрация де Бри к книге Стадена. Вас предупреждали.

Что касается индейцев тамойо, то воевал основатель Рио-де-Жайнеро Эштасиу де Са, конечно, не с ними, а с французами. Точнее, с еретиками-гугенотами, пытавшимися в бухте Гуанабара основать собственную колонию (с эффектным названием "Антарктическая Франция"; тогда это значило просто "Южная").

Тамойо, поглядев на португальцев (набеги, разбой, угон в рабство и т.п.), решили заключить с французами союз. Думая, что те будут вести себя приличнее. Тем более, те и вели. Во всяком случае, старались.

Португальцы тут же заключили союз с главными врагами тамойо, племенем темимину (людоедами, других там не было), и победили. Никакой Антарктической Франции — капитания Рио-де-Жанейро!

К XVII веку прибрежные племена не то, что исчезли, но как-то рассосались. При этом бразильский вариант португальского обогатился множеством слов с языка тупи.

К ХХ веку тамойо превратились в бразильских галлов, героически защищавших свою землю от легионов Цезаря португальцев. Как и во Франции, теперь тамойо молодцы. Но португальцы еще большие молодцы. А в общем, теперь можно гордиться и теми, и другими. А заодно и темимуну.

А что у тамойо и темимину имелся ритуальный антропофагический комплекс, то уж такова была их культурная специфика.

На рисунке Дебре вождь племени короадо трубой подает сигнал к бою. Это не прибрежное, а горное племя, из лесов в горах Серра-ду-Мар за Рио-да-Жанейро. Но общую идею передает. 

Ритуальный антропофагический комплекс у короадо, разумеется, тоже был.

А это памятник вождю темимуну и вернейшему союзнику португальцев Арарибойе (скульптор Онориу Песанья, 1973 г.).

Победив французов, португальцы объяснили ему, что человечину есть нехорошо (даже по праздникам). И крестили. Был  язычник-каннибал Арарибойя, стал Мартим Афонсу де Соуза, рыцарь Ордена Христа. Почетный португалец с правом ношения одежды.

И земли ему пожаловали (его собственные). Причем так удачно, что они прикрывали бухту Гуанараба. На случай, если французы вздумают вернуться.

Привычка, как известно, вторая натура. Нет, рыцарь де Соуза никакого не съел, но на церемонии торжественной встречи в Рио нового генерал-губернатора уселся на землю по-турецки, а в ответ на замечание заявил: "Мои ноги устали сражаться за вашего короля, поэтому я их и скрестил". И больше в Рио не бывал.

Потомки его вошли в бразильскую элиту. Кем-кем, а расистами португальцы не были, мы еще в этом убедимся. Наоборот, Арарибойи-Соуза гордились (и гордятся) своим происхождением. Они вам не какие-нибудь нувориши, разбогатевшие на кофе и железных дорогах!

А на месте пожалованных Арарибойе земель теперь город Нитерой, откуда он и смотрит на Рио.

Справа от памятника Мартин Афонсу де Соуза в почетно-одетом виде со старой португальской гравюры.

В общем, он правильно выбрал сторону. В отличие от героических, но просчитавшихся тамойо.

История с Арарибойей Мартимом Афонсу де Соуза на самом деле достаточно типична. Португальцы всегда были готовы использовать местные ресурсы: как людей, так и их навыки и знания. Да и жениться на дочке вождя дело и полезное, и престижное: знать всюду знать!

Своим техническим превосходством португальцы, в отличие от англичан, не гордились. Возможно потому, что к XVI веку европейцы еще не успели как следует  разработать идею технического прогресса. Они до сих пор привыкали к мысли, что кое-что у них стало наконец-то получаться лучше, чем у римлян.

Поэтому португальцы охотно заимствовали у туземцев там, где те были эффективнее европейцев. Каравелла — это, конечно, вершина тогдашних высоких технологий. Но по бразильским рекам она очевидно не пройдет. И лодки, сколоченные из досок на европейский манер, по местному мелководью с топляком (а также пираньями и электрическими скатами), тоже не пройдут.

Так что пересаживаемся на каноэ. Ну и что, что каноэ — это просто выжженный ствол? Зато оно верткое, с малой осадкой, а случись пробоина — можно просто забить пробкой из волокон местных растений и смолы. Понятно, что надо знать, каких именно. Для этого нужен местный проводник. И он же — чтобы знать, где каноэ сможет пройти, а где придется вытаскивать и тащить на себе.

Это каноэ из Байи, с которыми португальцы столкнулись первыми. Потому что именно там высадился в свое время Педру Алвареш де Кабрал. Легко справлялись с прибрежным прибоем и заходили в устья многочисленных местных речек, в отличие от корабельных шлюпок. Выводы были сделаны тут же.

На фото — одно из старейших каноэ Бразилии. По радиоуглеродному анализу датируется 1610 годом. Найдено в 2014 году на Рио-Гранде в штате Минас-Жерайс. Длина почти 10 метров. Изготовлено из цельного ствола араукарии, без всякого топора или долота. Судя по следам, было просто выжжено.

На самом деле не просто. Сначал ствол обмазывали сырой глиной (для термоизоляции, чтобы будущие борта не потрескались), а потом постепенно выжигали древесину. Потушили огонь, соскоблили обуглившийся слой камнями или раковинами, и повторяем по новой. Пока не добьемся нужной формы и глубины. Сопровождая многомесячный труд ритуальными песнопениями.

И тут случился лузо-бразильский синтез (от "Лузитания", как римляне называли Португалию).

Португальцы познакомили туземцев с железными топорами, что ускорило процесс изготовления каноэ в десятки раз. Те, что характерно, цепляться за чтимые традиции не стали и моментально переняли новый способ.

Хотя старики и ворчали, что выжженные каноэ намного прочнее. И были, кстати, совершенно правы: топор рвет волокна, оставляя микротрещины, в то время как выжигание их запечатывает за счет превращения древесного сока в лак. Такое каноэ не гниет и не портится годами и даже, как мы видим, столетиями.

Но, как всегда бывает, массовость победила качество.

Увы, и ритуальные песнопения, сопровождавшие изготовление каноэ, тоже были приданы забвению. Высокая духовность — это, конечно, здорово, но некогда петь, надо топором работать.

PS. А до Рио-Гранде в районе Минас-Жерайса португальцы к 1610 году просто не дошли. Это за Серра-ду-Мар, туда попасть очень не просто.

Очередная литография Дебре. Доблестный сертаниста (обитатель сертана, глубинных районов Бразилии) плывет на каноэ. Позади верный пёс, впереди верный туземец, который лодку и направляет. На шее у сертаниста крест. Потому что сам он — верный сын Матери-Церкви.

Избытка одежды на сертанисте не наблюдается. Но вот без шляпы нельзя: и глаза защитить, и голову от того, что может упасть сверху (а упасть может много чего). На поясе должно быть мачете *, потому что без него в сельве никак, но оно на литографию не попало.

Конечно, возникает вопрос: а чего это верный туземец пираний не боится? И электрических скатов?

От того, что он верный, но не дурак. Проводить каноэ вручную туземцы научились задолго до португальцев, и разработали технику безопасности. Пираньи не любят шума, так что перед тем, как прыгнуть в воду, ее хорошенько взбаламучивали веслом. А чтобы не попасть под удар ската, энергично шаркали ногами по дну. Почувствовав вибрацию, скат уплывал.

А пёс нужен на случай ягуара. Чтобы вовремя предупредить.

Такая вот система речного транспорта.

* Точнее, "факан" (facão), лесной нож, или, если выражаться старинным слогом, "терсаду" (terçado). Тут говорят по-португальски!

Питались португальцы в походах на каноэ по бразильским рекам фариньей или "полевым хлебом".

Это крупа, которую делают из маниоки, мясистого корня одного из видов молочая (Manihot esculenta, что в переводе значит "Маниока съедобная"). Вот она на рисунке все того же Дебре.

Туземцы маниоку окультурили, благо больших хлопот с ней нет: воткнул черенок в золу, оставшуюся от сожженных деревьев, пару раз прополол, и все. Корень вырастет сам, и спокойно может провести в земле пару лет. Ничего ему не будет.

В этом и была главная проблема. Поскольку мясистые корни любят все, для защиты маниока обзавелась соком, который, если корень надкусить или надрезать, превращается в синильную кислоту. И что делать?

Индейцы тупи (на берегу) и гуарани (в сельве) догадались, что. К появлению португальцев технология была давно разработана.

Корни очищали и перетирали. Естественно, тут же начинал выделяться ядовитый сок. Его отжимали через специальную плетеную трубу-пресс типити, отжатую массу промывали, и из ядовитой маниоки получалась вполне съедобная тапиока. А дальше тапиоку обжаривали на плоских плитах, постоянно помешивая. Остатки цианида испарялись, и получалась высококалорийная крупка, которая к тому же не гниет от влаги и не боится насекомых.

Это и есть полевой хлеб - фаринья. Дебре нарисовал тыквенную плошку с фариньей в левом нижнем углу.

Португальцы очень быстро освоили процедуру превращения маниоки в фаринью и завели при плантациях roçado de mandioca (поля под маниоку) и большие фариньерии с огромными железными сковородами. И рабов кормить, и самим питаться.

Вот еще один пример лузо-бразильского синтеза.

Это называется фарофа: фаринью обжаривают вместе с луком, чесноком и мясом или колбасой. В идеале на сливочном масле. Еще можно добавить изюм или апельсины, португальцы фрукты с мясом любили всегда.

А чтобы поострее, щедро подсыпать пряностей (мускатный орех, гвоздика, кардамон и т.д.) и не забыть выставить на стол соус пири-пири (на основе острейшего перца-малагета, Capsicum frutescens). Это уже африканцы придумали, которых на плантациях только фариньей и кормили.

Кстати, само название блюда "фарофа", скорее всего, заимствовано из языка банту (точнее, из ангольского кимбунду).

Подают фарофу как гарнир, но можно есть и так.

А на Рождество фарофой начиняют индейку, называется "Farofa de Natal". Это вообще [северо]-американо-лузо-африкано-бразильский синтез.

В результате кулинарного синтеза возникла настолько вкусная кухня, что сейчас в Лиссабоне полно заведений, которые торгуют настоящей бразильской едой.

Экспедиция в сертан (= внутренние районы), то есть в еще не изученные сельву или в горы называлась по-португальски "бандейра" (от слова "bandeira", "знамя"). Это была сугубо частная инициатива, хотя благословением церкви, конечно, старались заручиться.

Участников бандейр логично называли "бандейранты". Не путать с бандитами! Хотя неопытный человек мог легко и перепутать.

Бандейранты жили в сельве годами, питаясь фариньей (и сами высаживая маниоку, чтобы собрать на обратном пути), ночуя в гамаках и перемещаясь на каноэ.

Отличали их от туземцев мушкеты и кованые железные терсаду (они же "факан де бандейра", они же по-испански "мачете"). 

Поскольку порох и пули доставляли с побережья, то порох был на вес золота. Пули тоже. Так что пришлось освоить лук со стрелами.

А без своего терсаду в бандейру не брали. Потому что без тесака приличных размеров делать в сельве или в горном лесу нечего: ни дорогу не прорубить, ни от индейцев не отбиться.

Терсаду (от "терса", треть), возник из укороченного на треть [до 60 см] боевого меча, поэтому, в отличие от классического мачете [фирмы "Коллинз и Ко" из Коннектикута] имел эфес. Как раз на случай дорожной схватки. Ну, и чтобы защищать пальцы при скоростной рубке лиан.

К сожалению, найти изображение терсаду практически невозможно. Оружие было рабочее, совершенно непарадное, никому в голову не приходило его сохранять как музейную ценность. А в тех музеях Бразилии, где терсаду есть, архивы часто не оцифрованы.

Вот, приблизительно что-то в этом роде. Заточка односторонняя, клинок слегка изогнут, эфес петлей, рукоятка оплетена кожей. Подвес слева для скорости извлечения.

Бандейранты обследовали сертан  так успешно, что в результате Бразилия сейчас существенно больше, чем полагалось бы по Тордесильясскому договору: бандейры заходили на тысячи километров за черту по 46°37′ западной долготы, которую утвердил Папа Римский. Заодно обнаружили месторождения золота и алмазов.

И изрядно сократили количество индейцев (по разным подсчетам, на миллион человек). По этим причинам в иезуитских редукциях их крайне не любили: те их рассматривали как склады провизии и рабов.

На картинке — битва на реке Мборорé, притоке реки Уругвай, в 1641, когда гуарани, которых бандейранты изрядно достали, под руководством святых отцов-иезуитов из разоренных редукций собрались и дали отпор. На плоту стоит вождь Абиару, у его ног молятся святые отцы. Абиару заманил флотилию бандейрантов в ловушку на излучине, где их уже поджидают другие вожди со своими воинами. Еще раз доказав преимущества локального знания.

Заодно гуарани освоили пушки. Их делали из стволов бамбука, стянутых сыромятной кожей и называли "такуара" (они лежат рядом со святыми отцами). Их хватало максимум на три выстрела камнями, но больше при стрельбе в упор и не требовалось.

Технологический трансфер работает в обе стороны.

Рисунок сделан ChatGPT по заказу местных реконструкторов.

К сожалению, героических бандейрантов обычно изображают на манер мушкетеров из книги Дюма: в широкополых шляпах, ботфортах, кожаных колетах и т.п. На практике они и одежду носили туземную. В ботфортах и колете далеко по сертану не уйдешь. Но национальный миф есть национальный миф.

Это памятник самому знаменитому из бандейрантов, Фернану Диасу Пайсу Леме (1608 - 1681). У него бывали бандейры на сотни человек. Из сертана не вылезал, там и умер.

Памятник максимально облагорожен. Скульптор Луиджи Бриццолара, Музей Ипиранга в Сан-Паулу, 1922 год. Установлен к столетию независимости Бразилии. 

Надпись на постаменте сообщает, что перед нами "исследователь глубин сертана и лесов Минас-Жерайс, Риу-Гранди-ду-Сул и Уругвая, оказавший огромные услуги делу освоения Бразилии и открытия рудников".

Рядом Пайс Лема героически умирает в сельве на картине Антониу Паррейры (1920 год), выглядя несколько более правдоподобно.

Основатель нации.

На картине Жозе Ферраса де Алмейды бандейра отбывает в экспедицию с благословения святых отцов и колониальных властей. Картина написана в 1897 году, легенда о доблестных первооткрывателях уже полностью сложилась.

Загрузили каноэ, закинулись горстью фариньи, проверили, как выходят из ножен терсаду и надежно ли пропитаны жиром кожаные мешки с порохом. И можно отдавать команду местным проводникам (которые на картину не попали).

Вперед, в сертан! За рабами и золотом. Ну, и за всем, что по дороге попадется. Попадались бандейрантам, кстати, очень неплохие вещи.

Например, Фернан Диас Пайс нашел изумруды. Точнее, нашел он турмалины, но настолько в минералогии не разбирался, так что в историю вошел с прозвищем "Охотник за изумрудами".

Кроме каноэ и фариньи, бандейранты обязательно прихватывали гамаки для сна. Тащить с собой палатку будет только идиот: душно, и не защищает от змей и прочих местных ползучих и кусачих тварей.

По-европейски плыть на лодке, запасшись хлебом, может тоже только полный идиот. Хлеб моментально покроется зеленой плесенью (это фаринье в бразильской влажной духоте ничего не делается), лодка разобьется, и чинить ее будет нечем.

И только самоубийца повезет порох в бочонках. Потому что дерево — это еда. Еще до того, как клепки набухнут и разойдутся, вашими бочонками займутся разнообразные местные древоточцы. Первый ливень, и вместо пороха у вас черная кашица. А мушкет годится только на то, чтобы использовать приклад как дубину.

Конечно, можно высушить на солнце и перетереть заново. Но, во-первых, весьма рискованное занятие. А во-вторых, селитра распределится неравномерно, и каждый раз при выстреле придется гадать, то ли сдетонирует, то ли нет.

Так что только кожа, пропитанная жиром. Для особо ценного мелкозернистого пороха — бутыли, залитые воском или даже лучше смолой.

В целом синтез португальского оружия с индейскими технологиями оказался весьма эффективным и продолжал работать, даже когда по бразильским рекам уже плавали [английские] пароходы, а в лавках продавали [английские] консервы.