Римляне в городах не хоронили — закон "XII таблиц" не велел: "hominem mortuum in urbe ne sepelito neve urito" ("мертвого в городе не хоронить и не сжигать"). Потому как а) нечистота ритуальная; б) нечистота санитарная. Так что тот, кто имел средства и желал себя увековечить, строил себе могилу вдоль дороги. Вдоль Аппиевой дороги таких могил известны сотни, а была их, вероятно, не одна тысяча.

Горельефы на этой конкретной могиле выполнены умело, в солидном провинциальном стиле: это долинная Кампания, богатые торговые городки и процветающие фермы. Заказчик, по всему, тоже был человек солидный и желал показать свой вклад в общество. Организация гладиаторских боев была надежнейшим и необходимейшим способом заручиться народной любовью и обеспечить себе политическую карьеру (ну, и разориться тоже). При Юлиях-Клавдиях это было важно: политическая жизнь в кампанских городах кипела и всякому хотелось стать дуумвиром (о чем свидетельствуют надписи на стенах в соседних Помпеях).

Судя по большому щиту, перед нами мурмиллон, "танк арены". Мурмиллон был вооружен как легионер: коротким мечом-гладиусом и большим щитом-скутумом. Но если у легионера вооружение было максимально практичным и рассчитанным на массовое боестолкновение, то тут его апградировали для эффектной боевой дуэли.

Наколенник оставили только на левой ноге: она во время боя выдвинута вперед (что бы на горельефе и видим), ее надо защитить. А правая пусть будет незащищенной: если заденут, красиво потечет кровь. На руку надели защитный браслет-манику. Легионеры таких не носили, в бою только мешает, там рядом товарищи, если что, помогут. А гладиатору надо, он идет один на один. А вот доспехи сняли: гладиаторы сражались обнаженными до пояса. Так и выглядит опаснее, и дамы в восторге.

Шлем на этом изображении не сохранился, хотя он был самым главным отличительным признаком мурмиллона. Его делали подчеркнуто большим и с минимальными отверстиями для глаз и дыхания. Во-первых, чтобы лучше защищать голову, а во-вторых, чтобы силуэт получился выразительнее и было видно даже с задних рядов амфитеатра. Ну, и для саспенса — чтобы гладиатор двигался помедленнее и было ему потруднее.

Сверху на шлем прикрепляли рыбку-мурмиллу, отсюда название гладиаторского типа. Если честно, сначала он назывался "галл", но к I веку галлы романизировались, сбросили штаны и стало как-то неудобно. Так что галл стал мурмиллоном.

В целом получилась эффектная и театрализованная версия обычного солдатского снаряжения: что надо — апградировали, что надо — занерфили (автор выучил новое слово и не удержался, чтобы не вставить).

Против мурмиллона выставляли ретиария с трезубцем и сетью или фракийца с маленьким щитом и кинжалом. Опять же для эффекта: один большой и тяжелый, второй гибкий и подвижный. Кто кого? Главное, чтобы публика была довольна.

Публика, видимо, была, раз человек решил увековечить себя таким способом.

А теперь крайне довольна администрация ближайшего кампанского городка Аполлосы. Они уже замыслили создать музей и завлекать туристов 3D изображением могилы. Туризм по Аппиевой дороге — тоже римская традиция, об этом Гораций целую сатиру написал. Так что ручей разлился как нельзя кстати.

Итак, Аппиева дорога.

Если посмотреть на картинку, сразу бросится в глаза, что Аппиева дорога после Рима довольно долго жмется в побережью, потом решительно с него сворачивает и делает бросок на Капую, а потом идет поперек полуострова в самый каблук итальянского сапога — порт Брундизий (Бриндизи).

Почему именно такой маршрут? А потому, что римляне обходили Апеннины. Цензор Аппий Клавдий Цек был человек исключительно умный и первым сообразил, что есть только один способ успешно воевать с горцами — запереть их в горах. Подробности в следующем посте, а пока поизучайте карту.

А чтобы было совсем понятно, ChatGPT нарисовал еще и схематический профиль дороги.

Римляне обходили Апеннины, потому что в Апеннинах проживали их главные враги на вторую половину IV века до н.э. — самниты.

Как и подобает горцам, самниты на жителей равнин смотрели как на свою законную добычу, а на набеги — как на единственное достойное мужчины занятие. Набегали они, правда, не на римские владения (там и ответка могла прилететь), а в первую очередь на богатые города Великой Греции, точнее, на ту ее часть, что была ближе всего — на будущую итальянскую Кампанию.

Кампанцам, понятно, это совсем не нравилось, и, следуя логике "дружить с дальним соседом против ближнего врага", они в лице своего главного города Капуи в 343 году до н.э. обратились за помощью к римлянам. Которым давно хотелось вырваться на оперативный простор в Южной Италии, но для этого надо было выбить самнитскую пробку в Апениннах. После чего началась Первая самнитская война.

Всего войн было три, и римляне быстро убедились (как очень многие до них и после них), что с горцами воевать крайне тяжело, потому что они в горах у себя дома, из своих фортов всё видят и про всё знают, и так и норовят устроить засаду на ничего не подозревающий легион, прибывший с ними сразиться. Самая знаменитая засада была в 321 г. до н.э. организована в Кавдинском ущелье. Заблокированным там римлянам пришлось  пройти под ярмом. Во главе сразу с двумя консулами! Позор был запредельный.

Выводы были сделаны: в 312 г. до н.э. цензор Аппий Клавдий Цек пробивает в сенате решение о строительстве дороги в обход Самния, чтобы выйти на Капую напрямую. Это значило, что придется тянуть дорогу через страшные прибрежные Понтинские болота: малярийные топи, куда по доброй воле никого было не заманить. Болота эти будут успешно заражать весь Лаций малярией (прозванной "римской лихорадкой") еще две с половиной тысячи лет и покончит с ними только Муссолини.

Но Аппий Клавдий, который и сам успел повоевать с самнитами, считал, что лучше по болотам, чем по горным ущельям, где за каждым поворотом может оказаться ловушка.

Свою Военно-Самнитскую дорогу римляне проложили до Капуи в рекордные сроки, отработав по этому случаю новую дорожную технологию: песчаная насыпь, на ней статумен — утрамбованный слой щебня и гравия, а сверху каменная кладка. Дорожное полотно немного приподнято к центру и по бокам канавы для стока воды. А еще римляне придумали равнять дорогу: где надо срывать, где надо подсыпать, а где надо прорубать. Классика жанра, короче.

Заодно римляне соорудили сопутствующую инфраструктуру в виде колоний, они же гарнизоны (потому что любой римский гражданин умел и любил воевать по определению). На случай, если кто-то вздумает попытаться дорогу перерезать. И двинулись по ней на юг.

Самнитов успешно разбили и тут же, не теряя времени, стали прокладывать еще одну дорогу — Валериеву, на сей раз перпендикулярно Аппиевой, с запада на восток, чтобы контролировать уже сами горы. Дорогу вывели на Адриатическое побережье, уже задумчиво посматривая на Балканы на другом берегу.

Что касается Капуи, то, оказавшись на другом конце Аппиевой дороги, капуанцы зарвались, и не успел Ганнибал в 216 г. победить при Каннах, они — и ста лет с окончания Самнитских войн не прошло — тут же отложились, возомнив, что теперь все дороги будут вести к ним, а не в Рим.

Понятно, такой подлой измены римляне не потерпели. После победы над Ганнибалом Капую перевели под прямое римское управление и превратили в очаровательный курортный городок, куда римские аристократы любили ездить, чтобы отдохнуть в культурной греческой обстановке. По Аппиевой дороге, разумеется. Любуясь разнообразными местными достопримечательностями. Всеми, кроме гор — ничего красивого в этом природном безобразии римляне так и не увидели.

После захвата Южной Италии Аппиеву дорогу стали тянуть дальше, прямо в сердце гор. На месте самнитского Малевентума основали в самом центре Апеннин римскую колонию Беневентум (Беневенто). Заодно и название поправили на благовещее: был "Дурное событие", стало "Счастливое". Потому что именно под Беневентом победитель самнитов консул Маний Курий, уместно прозванный "Дентатом", то есть "Зубастым", в 275 г. до н.э. разбил еще и Пирра.

А уже оттуда к концу III века до н.э. дорогу вывели на каблук итальянского сапога — порт Брундизий (Бриндизи). Который стал для римлян воротами в Восточное Средиземноморье — через него пошли войска воевать Македонию и Селевкидское царство. С полным успехом, как известно.

А на картинке — знаменитый мост под Беневенто через реку Сабато. Стоит на Аппиевой дороге с 268 г. до н.э. Его пытались разрушить готы Аттилы, но римская кладка выстояла. Хуже пришлось, когда мост решили реконструировать в XVIII веке. Но и тут мост выстоял.

А это не Аппиева дорога.

Потому что это не Апенинны, а шотландский Хайленд.

Построил эту дорогу (точнее, сеть таких дорог; в общей сложности 250 миль или 400 километров) генерал Джордж Уэйд в промежутке между первым (1715 г.) и вторым (1745 г.) якобитскими восстаниями.

Шотландские горные кланы были горячими сторонниками законного короля Иакова II Cтюарта и его наследников. В основном потому, что равнинные шотландские города все, как один, стояли за протестантскую династию Ганноверов.

Так что пришлось вспомнить, что там написано у Тита Ливия, и пойти по пути Аппия Клавдия: хочешь победить горцев — запри их в горах. И дай возможность служить в армии.

Дороги, шотландские полки и еще кое-какие [зверские] меры социального плана привели к тому, что уже через полвека сэр Вальтер Скотт любовно описывал старые добрые нравы, а еще спустя пару десятилетий англичане обнаружили, что шотландский Хайленд необыкновенно красив. А какая там охота! Тем более, дороги отличные, гостиницы недорогие, а горцы живописные.

А это уже отечественный вариант.

Это "Кавказский вид с саклей" кисти Михаила Юрьевича Лермонтова, который там, как известно, изрядно повоевал. На нем, кроме романтической сакли (что горы — это красиво, уже знают решительно все) изображена Военно-Грузинская дорога близ станции Мцхета на слиянии Арагвы и Куры.

200 верст, прокладка началась в 1799 году, приведена в регулярный вид к 1820 году при главнокомандующем на Кавказе генерале Ермолове.

Пейзаж написан Лермонтовым в 1837 году. До того, как Шамиль сдастся князю Барятинскому, еще 22 года, а до конца Кавказской войны — 27. Так что без военной дороги никак.

Заветам Аппия Клавдия верны!

Бывший самнитский форт в Апениннах недалеко от уже знакомого нам Беневенто.

Джакомо Фонтано не так давно провел инвентаризацию самнитских укреплений на основе лазерного дистанционного сканирования местности с дронов. Лидар позволяет видеть руины сквозь лес и прочую горную растительность.

Фонтано обнаружил, что значительная часть укреплений, которые смотрят не на Адриатику, а на Тирренское море (то есть на римскую сторону Италии), были в IV веке до н.э. построены второпях, часто без фундамента, прямо на скальном основании. Готовились, значит.

А римлян можно понять: когда над тобой нависает такой форт, а в нем вооруженные до зубов горцы, любоваться горами как-то нет настроения.

Красоту гор европейцы откроют только к XIX веку, когда это будет уже совсем безопасно. Вот тогда поэты начнут воспевать "il manto dei tuoi fianchi ampi, Appennino" ("покров твоих широких склонов, Апеннины" — это Винченцо Кардарелли, 1942 год).

К III в. до н.э. большинство открытых Фонтано фортов было заброшено. Vae victus!

Сегодня мы будем путешествовать по Аппиевой дороге, опираясь на путевые заметки Квинта Горация Флакка — его сатиру "Брундизийский путь" ("Iter Brundisinum"; Сатиры I, 5). Сначала посмотрим, что он рассказал и как это сделал. А потом — о чем НЕ рассказал, да так изящно, что специалисты только зубами скрежещут (вар. "локти кусают").

Путешествие Горация из Рима в Брундизий датируется 37 г. до н.э. Осуществлял он его в более чем достойной компании: Гая Цильния Мецената (того самого), Публия Вергилия Марона (тоже того самого) и Луция Вария Руфа (в свое время Варий был известен не меньше Вергилия и самого Горация, писал эпические поэмы и трагедии, но творчество его до нас не дошло — в школьную программу не попал).

В общем, римские интеллектуалы и их знатный покровитель отправились через весь полуостров. Ехали почти две недели, по 30-40 километров в день. Сейчас те же пятьсот километров поезд из Рима в Бриндизи проходит за шесть часов (за восемь, если со всеми остановками). В принципе, Меценат со спутниками мог уложиться и в неделю, но он не торопился.

Во всяком случае, в изложении Горация. Который умолчал кое о каких деталях, что было вполне объяснимо, учитывая особенности биографии бывшего военного трибуна (примерно подполковника) Квинта Горация, сражавшегося при Филиппах совсем не на той стороне.

На картинке — Меценат с Горацием, Вергилием и Варием на пути в Брундизий, на отдыхе на одной из вилл очередного знакомого, которые всегда рады были приютить путников. Исполнено Шарлем Франсуа Жалабером в наилучшей академической манере (1846 г., Музей изобразительных искусств в Ниме).

Меценат сидит к нам в профиль. Напротив в лавровом венке (потому что великий поэт) устроился Вергилий. Варий прячется в тени, потому что кто он такой вообще?

А стройный красавец весь в белом, который декламирует что-то, стоя в полный рост - это, разумеется, Гораций. Надо думать, немало бы посмеялся: с чувством юмора у него все было в порядке.

Итак, что же нам поведал Гораций?

Сатиру Горация о путешествии по Аппиевой дороге оценит любой современный турист. Величавая сцена, изображенная месье Жалабером, к ней отношения не имеет.

В трактирах кормят отвратительно, если вообще кормят: в Кавдии хозяин от излишнего желания угодить птицу просто сжег и впридачу пришлось тушить пожар. Вино кончилось, подгорелую еду запивали водой! А у Вергилия, между прочим, больной желудок, да и сам Гораций не образец здоровья.

Погонщики мулов — пройдохи, лентяи и пьяницы, да еще и спать не дают, взапуски исполняя песни про разнообразных милок ("про своих отдаленных любезных", как перевел на русский Михаил Дмитриев). Местные власти — напыщенные идиоты, один такой, встречая Мецената, нарядился в сенаторскую тунику-латиклаву с широкой красной полосой! А сам простой писец. А еще комары, мухи и конъюктивит от испарений с Понтинских болот.

Но есть и плюсы: друзья и знакомые Мецената пускают переночевать на своих виллах, общество исключительно приятное, ну, и попадаются любопытные достопримечательности.

Все это туристическое ворчание написано безупречным дактилическим гекзаметром (шесть стоп по схеме "долгий слог — краткий — краткий") на изысканной латыни. О том, как именно Гораций превращает путевые нелады на Аппиевой дороге в высокую поэзию — следующий пост.

По ходу путешествия в Брундизий, там, где Аппиева дорога выходит в предгорья Апеннин, в городке Тривике случилось с Горацием небольшое происшествие: его продинамила одна трактирная... Скажем так, служанка.

Согласно русскому переводу Михаила Дмитриева, дело было так:

"Здесь я обманщицу-девочку прождал, глупец, до полночи;
И, наконец, как лежал на спине, в таком положеньи
Я неприметно заснул и во сне насладился любовью"
(Сатиры, I, 5: 82 - 85).

Дмитриев переводил в XIX веке, поэтому Горация отредактировал, дабы его могли читать не только дамы, но и незамужние девицы.

В оригинале написано намного откровеннее:

"Hic ego mendacem stultissimus usque puellam
ad mediam noctem exspecto; somnus tamen aufert
intentum Veneri; tum immundo somnia visu
nocturnam vestem maculant ventremque supinum"
(Hor. Sat. I, 5, 82–85)

Приводим подстрочник:

"Hic ego mendacem… puellam" — "Тут я, глупейший, обманщицу-девчонку…"
"Ad mediam noctem exspecto" — "Жду до полуночи"
"Somnus tamen aufert intentum Veneri" — "Но сон уносит меня, устремлённого к Венере"
"Tum immundo somnia... supinum" — "Тогда нечистым видением сны пачкают ночную одежду и живот, когда лежишь на спине".

Смешная и слегка непристойная история изложена безупречным гекзаметром, с соблюдением правильного чередования долгих и кратких слогов и естественным, а не измененным так, чтобы подогнать под ритм гекзаметра, порядком слов. Сделано настолько искусно, что кажется, что речь течет сама собой.

Ближайший русский аналог — "Евгений Онегин", где автор тоже накоротке беседует с читателями о том, о сем, но при этом без малейшего напряжения укладывается в сложнейшую онегинскую строфу. Пушкин в этом плане — вернейший ученик Горация. Не зря он "Памятник" переложил на русский лад.

Увы, если оценить красоту пушкинского стиха мы в состоянии, с Горацием приходится верить на слово.

Хотя бы потому, что никто толком не знает, как звучали чередования долгих и кратких слогов в латинской речи. Вот правила, по которым их надо чередовать, обливаясь слёзами, заучивали поколения гимназистов (там все ох как не просто).

А прочитать на римский манер никто не может уже полторы тысячи лет, с тех пор, как классическая латынь превратилась сначала в вульгарную, а потом в романские языки. Где никакая долгота и краткость не предусмотрены. Хотя французский обычай расставлять ударения в предложении не в зависимости от отдельных слов, а в зависимости от структуры предложения, может служить некоторой аналогией.

Понятно только, что у Горация друг на друга накладывались два ритма: естественные ударения-акценты и долгота-краткость. Получался сложный и изысканный ритмический рисунок: речь звучала разом и естественно, и театрально (= гармонично).

Дмитриев даже пытаться не стал и переводил шестистопным ямбом *.

К обманщице мы еще вернемся: некоторые филологи-классики прозревают в ней политические глубины.

* Для людей с филологическими наклонностями.

В русском вольном ямбе ударные и безударные слоги просто чередуются: безударный — ударный, безударный — ударный и так шесть раз. Иногда в стопе после ударного можно поставить два безударных подряд — это называется пиррихий (поэтому ямб и вольный):

"Здесь я‌ обма‌нщицу-де‌вочку прожда‌л, глупе‌ц, до по‌лночи".

Семнадцать слогов, из них шесть ударных и четыре пиррихия (найдите сами).

Портрет Горация в исполнении Джорджо де Кирико. Это уже XX век, а художник считается одним из основоположников сюрреализма.

Поэтому получилось слегка сюрреалистично. На Горация честно надет лавровый венок, он усажен за резной мраморный стол на фоне фрески в помпейском стиле с музой и амурчиком.

Но улыбка как бы намекает, что трактирная девица из Тривики многое потеряла. Сама виновата!

Думаю, портрет понравился бы Горацию больше, чем творение месье Жалабера.

После экскурса в латинское стихосложение ответим, наконец, на вопрос, о чем Гораций в своем "Брундизийском пути" НЕ рассказал.

А забыл он упомянуть одну простую вещь: Меценат в 37 г. до н.э. не в увеселительную прогулку поехал, а с важнейшим и ответственнейшим дипломатическим поручением — очередной раз умиротворить властителя Востока Марка Антония.

Потому что как раз в том году властитель Запада Октавиан (пока еще не Август) решил разобраться с пиратами Секста Помпея, сына Помпея Великого, который после гибели отца скатился до морского разбоя. Правда, настолько маштабного, что торговля в Средиземноморье практически встала.

Марк Антоний выразил горячее желание помочь в этом благом деле и приплыл к Брундизию с эскадрой из 120 кораблей. Но жители Брундизия почему-то его порыв не оценили, в гавань не пустили, так что пришлось ему переплыть в соседний Тарент. А Меценату, когда тот наконец-то неспешно добрался до Брундизия, —   бросить своих интеллектуальных спутников и тоже отправиться в Тарент. Где он с Марком Антонием все-таки сумел договориться: тот даст флот, а Октавиан войска. Пронесло.

До битвы при Акции было еще шесть лет.

На картинке Ричард Бартон в роли Марка Антония.

Вместо Мецената Элизабет Тейлор в роли Клеопатры.

Из всем известного фильма 1963 года, где имеется и битва при Акции. Правда, на заднем плане — все затмевает история великой любви.

Жанр этот в Голливуде назывался "пеплум" (он же "меч и сандалии") и предполагал множество эффектных декораций в античном стиле.

Разумеется, прическа Клеопатры соответствует моде 1963 года — в Голливуде в "золотой век" были принципы!

Про высокую политику и переговоры с Марком Антонием Гораций в "Брундизийском пути" не написал ни единого слова. Ограничившись указанием на то, что Меценат и почему-то вдруг оказавшийся в поэтической компании известный юрист Кокцей Нерва "оба привыкли друзей примирять, соглашая их пользы" (Сатиры I,5:30), для чего и отправлены "с поручением важным".

И резко оборвал текст сразу после прибытия в Брундизий.

Естественно, филологи уже не первый век бьются над вопросом — почему случилось такое демонстративное превращение дипломатической миссии в развлекательную поездку?

На наш скромный взгляд (и не только наш, конечно), причины двоякие. Гораций был слишком умен, чтобы тащить в стихи актуальную политику. Хотя создатель жанра "сатуры" ("смеси") Гай Луцилий только это и делал, но он писал при просто Республике, а Гораций — при "Республике Восстановленной". Октавианом пока-еще-не-Августом.

Разница была весьма существенной, особенно с учетом того, что Квинт Гораций Флакк имел за плечами службу военным трибуном в войске Марка Юния Брута со всеми вытекающими: политической неблагонадежностью, конфискацией отцовского имения и необходимостью начинать все сначала казенным писцом. Так что политикой он был сыт по горло до конца жизни.

Вместо этого он, как человек, повторим, исключительно умный, применил самую утонченную форму лести. Показал, что в Италии в нынешнее благодетельное правление наведен такой порядок, что главную опасность на Аппиевой дороге представляют мухи, комары и плохие повара, а также отдельные зарвавшиеся мелкие чиновники. А не солдаты сразу нескольких воюющих между собой армий, давно и прочно потерявшие страх беглые рабы и мародеры, грабящие всех подряд. Как было еще недавно.

Такое Октавиану — тоже человеку исключительного ума — было почитать приятно. А переговоры — что переговоры... Все равно Антонию недолго осталось.

Конечно, историкам и филологам было обидно, что человек, присутствовавший при закате республиканского Рима и подъеме Империи, в "Брундизийском пути" полностью проигнорировал важнейшие исторические переговоры. Горацию бы радоваться, что он "посетил сей мир в его минуты роковые", а он про ветреных девиц и пьяных погонщиков!

Правда, есть подозрение, что Тютчев, когда писал эти стихи, не представлял себе, как выглядят роковые минуты мира. До них дожили только его внуки.

А вот Гораций представлял даже слишком хорошо: он пережил отступление разбитой под Филиппами армии Брута и, видимо, много еще чего интересного в стиле булгаковского "Бега". 

Но филологам на роковые минуты последние лет семьдесят тоже не везло, так что в достаточно прозрачном тексте упорно продолжали искать подтекст.

Больше всех отличился известный американский филолог Кеннет Рекфорд (1933 - 2022).

Проанализировав эпизод с трактирной динамщицей, он пришел к выводу, что это тонкая и завуалированная политическая аллегория.

Потому что неявка девицы намекает на весьма вероятный провал переговоров и неверие поэта в устойчивость перемирия между Октавианом и Антонием. А его маленькая ночная катастрофа призвана отвратить зависть богов, принеся им в [апотропеическую] жертву сами понимаете что. И тем самым отодвинуть неминуемую войну.

Рекфорд назвал свой текст "Влажные мечты", и название, на наш взгляд, на редкость точное.

Эпическое полотно "Поэт Гораций объясняет поэту Тютчеву, почему не стоит посещать сей мир в его минуты роковые" выполнено ChatGPT по нашему заказу.

На заднем плане — не Аппиева дорога в Италии, а Эгнациева в Македонии. Филиппы ее как раз и контролировали. И по ней войско Брута и отступало.

PS. Кто желает познакомиться с биографией Горация подробнее, может почитать следующую, шестую сатиру первой книги. Где он честно признает, что "трибуном воинским был я и римский имел легион под начальством", но подчеркивает, что нынче свободен от уз честолюбия и ведет простой образ жизни: ужин ему подают всего три раба!

Мы видели первый милевой камень Аппиевой дороги. А это ее завершение: две "Августианские" колонны, стоящие на другом ее конце, в Брундизии-Бриндизи. "Августианские" в кавычках, потому что поставлены они скорее всего во II веке н.э., при Антонинах. От одной остался только постамент, а вторая сохранилась очень неплохо, только один лев на капители средневековый. Правда, на улице — копия капители, подлинник давно в городском музее.

Сейчас колонны стоят посреди площади, а в римское время возвышались прямо над гаванью, показывая — здесь сухопутная дорога кончается и начинается "Наше море" ("Mare Nostrum"), как римляне называли море Средиземное. С полным на то основанием: соперников римскому флоту на нем не было. Были, конечно, пираты, но за исключением эпох полного государственного развала, римляне их вполне прилично контролировали.

Так что Аппиева дорога приводила к морю, а точнее — к морскому пути в Восточное Средиземноморье, по которому легионы плыли завоевывать, подавлять и вообще поддерживать Pax Romana.

Аппиева дорога не случайно вела в военный порт Брундизий, а вот в торговый порт Неаполь НЕ вела (взгляните на карту, убедитесь сами). Именно потому, что там торговали. Ну, и пусть себе торгуют дальше, римляне в этом плане были вполне либеральны и даже сделали до Неаполя своротку из Капуи. Правда, собственного названия у нее не было. 

Но зато, когда все рухнет, Брундизий захиреет: нет империи — не нужен транспортный военный хаб. А Неаполь обзаведется крепостью Кастель-Нуово, и продолжит торговать. Возвысившись в результате до столицы Королевства Обеих Сицилий и главного города всей Южной Италии. Каковым остается и по сю пору.

Прямая магистраль Милан – Рим–Неаполь (Autostrada del Sole, A1) откроется в 1964 году. Нашей эры. Можете полюбоваться.

Что и говорить, римляне управлялись быстрее!

И несколько слов про Аппия Клавдия Цека (362? - после 280 г. до н.э.) и как он сумел построить дорогу своего имени.

Ответ прост — по должности. Он дослужился до звания, увенчивающего cursus honorum римского аристократа — стал цензором, отвечающим за надзор за моралью граждан и общее благоустройство Республики. С военным уклоном и в том, и в другом случае: граждане высоконравственно и поголовно состояли в войске, а благоустройство состояло в обеспечении этому войску наилучших условий для подготовки и оперирования на местности.

Аппий происходил из знатнейшего рода Клавдиев и должность цензора занял даже до того, как стал консулом (вообще-то полагалось наоборот, но так получилось). Род на самом деле был сабинский, основатель звался Аттой Клавзом, но когда после свержения Тарквиния Гордого и учреждения Республики он прибыл в Рим вместе со всей родней и дружиной, его тут же латинизировали. И ввели в сенат, разумеется. Римляне вообще были на редкость инклюзивны, что, как мы увидим, много способствовало развитию дорожной сети.

Сам Аппий Клавдий был умнейшим человеком (он еще и юридический трактат сочинил, в результате попав в основоположники римского права). Он первым сообразил, что времена изменились, Рим вырывается в гегемоны Италии. И, как изысканно выразился Моммзен, "отложил в сторону устаревшую крестьянскую систему бережливости и научил своих сограждан тратить общественные средства достойным образом". На общественные сооружения, в том числе дороги.

Заодно это позволило Аппию остаться в должности цензора пять дополнительных лет: надо же достроить то, что начал! Укладка базальтовых плит на многослойную подушку из разной величины щебня занимает время.

А род Клавдиев приобрел уйму клиентов там, где прошла Аппиева дорога, что очень им помогало и при Республике, и при Империи (когда род вырвался в правящие).

Под конец жизни, уже ослепнув (отсюда прозвище "Цек" - "Слепец"), Аппий Клавдий успел пафосно выступить против заключения мира с эпирским царем Пирром.

Того в панике пригласили южноиталийские города, сообразив, что от самнитских набегов римляне их, конечно, избавили, вот только сами пришли на смену самнитам.

После очередной Пирровой победы в сенате задумались: а может, ну её, Южную Италию?

Вот тут Аппий и явился в сенат и заявил, что с Пирром договариваться нельзя: "Вступив с ним в дружбу, ... вы только откроете дорогу тем, кто будет презирать нас в уверенности, что любому нетрудно нас покорить, раз уж Пирр ушёл, не поплатившись за свою дерзость, и даже унёс награду, сделав римлян посмешищем".

И, чтобы окончательно убедить сенат, сообщил, что "Каждый сам кузнец своего счастья" ("Quilibet fortunae suae faber"). Чем очередной раз вошел в историю.

На картинке бюст Аппия Клавдия из Музеев Ватикана. Поздняя римская фантазия на тему "суровый республиканский госдеятель".