Десять поэтесс
пошли в «Свиное рыло»,
с одной случился культур-шок
и там её накрыло.

Девять поэтесс
в четверг попали в «Вену»,
одна услышала верлибр –
подсела на измену.

Восемь поэтесс
отправились на «Стрелку»,
одна процессом увлеклась
и повстречала белку.

Семь поэтесс компанией
пойти решили в баню,
узнали там, что Анею
они считали Ваню.

Шесть поэтесс пошли во двор
купить шаверму с соком,
но там о третьей букве спор
москвичке вышел боком.

Пять поэтесс пошли бухать,
нашли фуршет на ша́ру,
минус одна – на стуле спать
оставили лошару.

Четыре поэтессы в паб
пошли искать героя,
одну красотку снял араб –
и их осталось трое.

Трёх поэтесс шайтан занёс
на юбилей в «Борее»,
с одной случился передоз
от ямба и хорея.

Две поэтессы провели
полночи в пьяных спорах,
обеих утром увезли
с мигалками на скорых.

Какой трагический замес!
Как утром всех штормило!
Но завтра десять поэтесс
опять заедут в «Рыло».

Снаружи темь. За пеленой пурги
просвечивают слабо огоньки…
то нет их, то стена горящих окон!
Как будто лайнер («Течь!.. Налево крен!») –
то выплывает из валов и пен,
то нет его опять – лишь гул и рокот.

Внизу, смотри! – не речка и овраг –
Вселенной край, обрыв её… И – мрак,
дыра зияет чёрная под домом!
И мой корабль ложится на волну,
еще пять футов – и пойдет ко дну
уютная каютка…

Незнакома
мне эта местность! Бухта вся в судах
накренившихся, тонущих в метели
и шлющих SOS огнями!.. Слышишь? – Бах,
орган небесный… Холод на губах...
И шепчет лоцман Лох, что дело швах
и что надежда лишь одна – на мели…

Что есть стакан, густой ямайский ром,
он чëрен, словно море за окном,
он вырубает, как волной, наотмашь.
Проснёшься: утро серое, дома
на месте, речка, лог… И лишь одна
надежда, что не выброшен на отмель.

Дружба

Отломлю, чтобы съесть с кем-то хлеб,
Но не с кем. Разве что с птицей, известно – голубем.
С возрастом, я не то чтобы одряхлел,
Но не могу обрести друга прежним способом.

Даже птица с людским недоверием,
Смотрела вопрошая как бы – отравлен?
Я придумал, что делать и откусил первым
Голубь проникся и стал клевать жадно.

Блюдо из любви и хлебных крошек.
Получилась почти дружба, без малого.
А когда хлеб закончился, он не прилетал больше,
Да и я с тех пор не искал его.

Подснежники

Зимой из Питера непросто
уехать даже в Белоостров:
зимой куда длиннее вёрсты,
а дни усечены.
Здесь от Финляндского вокзала
метель и снежные завалы,
и сеть контактную порвало
примерно до весны.
Сидим в стоячей электричке,
как баре в безлошадной бричке,
давно уже достали нычки
и пьём наперебой.
Нам не добраться, знаем сами,
до Парголова с Дибунами.
Ребята! Не Ланская ль за нами?
Умрёмте ж под Ланской!

Кукла

В прошедшее тёплое лето
На белом песке у реки
Лежала, ветрами отпета,
Обычная кукла. Низки
Казались ей синее небо
И кроны зелёных берёз.
Ей верилось в лучшее слепо,
Когда её мальчик принёс
На пляж, на отшибе посёлка,
Оставил, ушёл навсегда,
А время тянулось так долго,
Как тянутся вдаль провода.
Палило нещадное солнце
Курчавые клочья волос,
Во взгляде, как будто в колодце,
Горели колонии звёзд,
В которых таилась надежда
Прожить неоконченный век,
И дух свой отдать безмятежный,
Пока не пойдет первый снег.
Тому, кто отмоет от грязи,
Заставит поверить в добро,
Как будто непознанный разум
Посеет спасенья зерно
В холодный беспомощный пластик,
И ветру, и солнцу назло,
И счастье в её будет власти,
Но ей так и не повезло.
Осталась забытая кукла
На тихом своём берегу,
Спасителя ждать очень глупо
И принца – по горло в снегу.

Письмо из Простоквашино

Привет, Шарик, пишу редко, ищу повод
Рукой шарю, ловлю мышку, грызу провод
Трещит лампа, горит ёлка, пирог сквашен
Болит лапа, таскал воду со всех скважин
В снегах речка, в домах темень, в полях озимь
Звонил Печкин, занять денег, зайдёт в восемь
Торчит, жулик, рублей триста, отдать нечем
Спалил почту, продал велик, пропил печень
Коров держит, берет займы, процент низкий
А я, Шарик, хочу в отпуск, учу финский
Ружьё продал, борюсь с грязью, оброс шерстью
Простыл Фёдор, лечу мазью, кормлю смесью
Он был бодрым, а тут – на ведь, не спал сутки
Таскал ведра, топил наледь с твоей будки
Живём дружно, живём там же, за тем краем
Порой тошно, глядим в небо, сидим лаем
А там раз и звезда вспыхнет хвостом песьим
Прощай, Шарик, пришёл Печкин, уже восемь