Я, кстати, тоже за снятие санкций против России. Хочу сыра в магазинах нормального и вообще как все это уже надоело, живем-то один раз.

Это вот Крашенинников пишет. То есть через 2,5 года после введения российского продовольственного эмбарго (контрсанкций) ещё остаются люди (и вроде не самые дикие, что-то читающие), которые считают, что это Обама запретил здесь сыр, масло и вообще человеческую еду.

В ситуации с Исаакиевским собором и законом №327, который используют как основание для передачи музея церкви, есть любопытная штука. Закон этот определяет порядок передачи религиозным организациям имущества религиозного назначения. И все упираются в религиозное назначение, но отбрасывают слово имущество.

Меж тем, Исаакиевский собор никогда не был и не может считаться религиозным имуществом. Все знают, что собор не принадлежал церкви ни единого дня своего существования. Некоторым известно, что Исаакий никогда и не управлялся РПЦ – с момента постройки в царские времена он находился в распоряжении Министерства путей сообщения и зданий, а потом (после попыток Синода таки отжать себе собор) перешёл в управление Министерства внутренних дел. Историю первого в мире государства победившего пролетариата отбросим вообще, поскольку речь же сейчас идёт как бы о реституции.

Что хочу сказать? В юридическом языке существует вполне понятные толкования термина имущество. Вот, например:

Имущество, которое может быть истребовано из чужого незаконного владения, рассматривается как вещь или определенное количество вещей, выбывших из владения собственника либо лица, имеющего на них право пожизненного наследуемого владения, хозяйственного ведения или оперативного управления и т.п. права.

Напомню ещё раз по пунктам:
1. РПЦ никогда не была собственником Исаакиевского собора;
2. РПЦ никогда не обладала правом пожизненного владения собором;
3. Исаакиевский собор никогда не находился на правах хозяйственного ведения или оперативного управления РПЦ.

Пацаны, о какой же такой реституции идёт речь, а?

Лидерство, с которым хочется расстаться. И официальный девиз региона: "Россия начинается здесь". А она здесь заканчивается.

Сегодня Псковская область в очередной раз официально была признана самым вымирающим регионом страны, вот тут пруф и скорость вымирания региона в людях https://goo.gl/2z8x35. Мы первые чёрт-те знает какой раз. Традиционно в тройке оказались Тверская и Новгородская области, с ними мы стабильно конкурируем за первенство по вымиранию и чаще всего побеждаем.
С одной стороны, есть для этого объективные показатели - все 3 региона находятся между Питером и Москвой и, так сказать, стали заложниками двух магнитов, которые забрали уйму молодого пассионарного населения. Да и так традиционно сложилось, что Псковская и Тверская области - регионы с самым большим количеством деревень в России. А Псковская область лидирует по числу населенных пунктов с количеством жителей менее 10 человек. Такие печальные предпосылки, и вот что тут делать тем, кто статистику хочет повысить?
С другой стороны, может, это не причина, а все же следствие? Ведь действительно есть у нас волости, где бабушкам, чтобы подписать справку на дрова, надо добираться 70-80 км до центра волости. Здесь и в 30 можно отбросить коньки. Мы еще недавно думали запустить проект "умирающие деревни Псковской области", но потом поняли, что а) здесь этим вообще никого не удивишь, б) нам нужна рота журналистов

Сегодня вечером в Псковском Пушкинском театре столкнулись кондовое культурное сознание советского обывателя и [пост?]модерн Коляда-театра («Пиковая дама»). Язык Коляды оказался органически неприемлемым для людей, несущих в себе родовую травму советской массовой культуры.
Точно как немецкий, на котором написала половина пьесы, - чужой язык для большинства её русских действующих лиц, точно так же чужд язык современной свободной культуры для советской публики, которая шла «обогатиться Пушкиным» из мифа о «нашем всём», а попала на отчаянную исповедь проигравшего жизнь человека, прожившего, прокричавшего, пропевшего и проплакавшего тот же пушкинский текст, но другим театральным языком.
Они не могли выдержать этот язык и вылетали из зала, сломавшись на слове, звуке, образе, стуча каблуками по гулкому паркету. На антракте спектакль потерял треть зала. После перерыва в театре не осталось, кажется, ни одного чиновного лица, и публика с галерки и приставных стульев потянулась в партер.
Носители советской культуры, оскорбленные в чувствах, с пониманием переглядываясь, выводили супруг из зала (или супруги выводили их?), как с внезапно оказавшегося минным поля, и бегством покидали театр, словно им пришлось случайно оказаться на антипутинском митинге и они были теперь свидетелями друг за друга: пришли, увидели и ушли, негодуя.
Актеры и сам Коляда на поклоне были заметно опечалены полупустым залом, пусть многие оставшиеся аплодировали стоя, но не надо печалиться: этот стакан скорее наполовину полон, чем наполовину пуст: ушли те, кого не нужно было и ждать: они нечаянно попали в чужой мир, кислородом которого они не умеют и не могут дышать. «Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, дама!..»