Греческие записки
Аид
Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют.
Когда я только собирался в Грецию, я еще не знал, что встречу там всех богов. Я догадывался, что они по-прежнему населяют земли Эллады, но не думал, что смогу их встретить вот так запросто, что они сами меня найдут.
Я отдыхал под деревом в Академии Платона, где надеялся повстречать его светлую тень, когда ко мне явился Аид.
Глаза его были совершенно серыми, без зрачков. Облаченный в длинный черный хитон, как у Дельфийского возничего, очень худой, но крепкий, словно сплетенный из морских канатов, черноволосый, с острой бородой, в которую вплетены мертвые цветы и сухие, ломкие ветки. Я как-то сразу понял, что это Аид, понял это внутренним разумением. Холод обжег мои внутренности, и резко захотелось курить.
Все, думаю, приплыл. Моя песенка спета. Эх, а я ведь столько еще не сказал, — думал я. — Ну, видимо, нечего мне сказать, раз так решили жестокие Парки. Могли бы, суки, немного еще покрутить мое колесо. С другой стороны, сколько веревочке ни виться… Так что похуй.
— Здравствуй, Аид, — сказал я и начал подниматься.
— Сиди-сиди, — сказал мне Аид. — Я не за этим. Да и вообще, это ко мне приходят, а не я прихожу. Много чести.
С этими словами он сел рядом.
— Куришь? — Аид протянул мне пачку красного Мальборо.
— Можно и покурить, — сказал я. — Так ты же вроде пришел.
— Я не пришел, я шел мимо.
— А куда?
— А ты не дохуя вопросов задаешь, кучерявый?
— Прошу прощения. Я не привык просто вот так запросто с богами.
— Оно и видно, что не привык. Я Платона ищу.
— Я тоже.
— Убежал опять, сучий потрох.
— Так вроде же из обители мертвых обратного хода нет.
— Этот нашел.
— Умный мужик, мудрый.
— Ага. Как мой хуй. Ты бы знал, как он уже всех заебал своими вопросами. Ну вот, значит, обычно убежит и сюда является. Думает, что по-прежнему тут его Академия. А тут вона — одни камни, да поросло все травою. В прошлый раз явился, а тут вообще метэки какие-то черные рэп-музыку слушают и курят крэк. Вот тебе и Академия. Не геометр, блядь, да не войдет. — Аид махнул рукой. — Ну и времена нынче пошли. Говорил я всегда Зевесу: кончать это надо, кончать и долой.
С этими словами Аид с усилием надавил кулаком себе на ладонь, как бы размазывая там букашку. Пальцы его были очень длинные и тонкие, как ветки оливы. Из ладони на землю покапала какая-то черная жидкость, там, где падали капли, немедленно увядали цветы.
Жара стояла невыносимая, и я понял, что у меня очень сильное похмелье после вчерашней встречи с Дионисом.
— Как оно там, в мрачном Аиде? — спросил я, предполагая, что уже сегодня могу там оказаться, если поблизости не окажется ларька с пивом.
— Пиво не пьянит и на вкус как вода, только еще хуже, а в остальном ничего — жить можно, — сказал Аидес.
А мне стало как-то не по себе от того, что он читает мои мысли. С другой стороны, чтобы понять, что я хочу опохмелиться, может быть, мысли читать и не обязательно. Может статься, что всё написано на лице.
— А бабу на хуй наколоть можно?
— Нет, брат, любовь только платоническая.
— Оно и понятно.
— Ну. Так чего, Платона не видал, безликую тень?
— Да не было вроде никого. Я давно тут сижу.
— Ну ладно, я пойду тогда еще в рощице поищу. А ты сиди, может чего высидишь.
Он поднялся, поправил хитон и пошел.
— Аид, погоди! — выкрикнул я и тоже поднялся.
— А?
— А библиотека в Аиде есть?
— Ага, блядь, и сони-плейстейшен. Тут читай. Там будешь рассказывать. Кто хорошо рассказывает, тому дают финики.
— Прямо как у Шаламова в «Колымских рассказах».
— Типа того. Ладно, старик, не хворай, еще увидимся, — сказал мне Аид и скрылся в оливковой роще.
А я пошел искать ларек с пивом.
Аид
Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют.
Когда я только собирался в Грецию, я еще не знал, что встречу там всех богов. Я догадывался, что они по-прежнему населяют земли Эллады, но не думал, что смогу их встретить вот так запросто, что они сами меня найдут.
Я отдыхал под деревом в Академии Платона, где надеялся повстречать его светлую тень, когда ко мне явился Аид.
Глаза его были совершенно серыми, без зрачков. Облаченный в длинный черный хитон, как у Дельфийского возничего, очень худой, но крепкий, словно сплетенный из морских канатов, черноволосый, с острой бородой, в которую вплетены мертвые цветы и сухие, ломкие ветки. Я как-то сразу понял, что это Аид, понял это внутренним разумением. Холод обжег мои внутренности, и резко захотелось курить.
Все, думаю, приплыл. Моя песенка спета. Эх, а я ведь столько еще не сказал, — думал я. — Ну, видимо, нечего мне сказать, раз так решили жестокие Парки. Могли бы, суки, немного еще покрутить мое колесо. С другой стороны, сколько веревочке ни виться… Так что похуй.
— Здравствуй, Аид, — сказал я и начал подниматься.
— Сиди-сиди, — сказал мне Аид. — Я не за этим. Да и вообще, это ко мне приходят, а не я прихожу. Много чести.
С этими словами он сел рядом.
— Куришь? — Аид протянул мне пачку красного Мальборо.
— Можно и покурить, — сказал я. — Так ты же вроде пришел.
— Я не пришел, я шел мимо.
— А куда?
— А ты не дохуя вопросов задаешь, кучерявый?
— Прошу прощения. Я не привык просто вот так запросто с богами.
— Оно и видно, что не привык. Я Платона ищу.
— Я тоже.
— Убежал опять, сучий потрох.
— Так вроде же из обители мертвых обратного хода нет.
— Этот нашел.
— Умный мужик, мудрый.
— Ага. Как мой хуй. Ты бы знал, как он уже всех заебал своими вопросами. Ну вот, значит, обычно убежит и сюда является. Думает, что по-прежнему тут его Академия. А тут вона — одни камни, да поросло все травою. В прошлый раз явился, а тут вообще метэки какие-то черные рэп-музыку слушают и курят крэк. Вот тебе и Академия. Не геометр, блядь, да не войдет. — Аид махнул рукой. — Ну и времена нынче пошли. Говорил я всегда Зевесу: кончать это надо, кончать и долой.
С этими словами Аид с усилием надавил кулаком себе на ладонь, как бы размазывая там букашку. Пальцы его были очень длинные и тонкие, как ветки оливы. Из ладони на землю покапала какая-то черная жидкость, там, где падали капли, немедленно увядали цветы.
Жара стояла невыносимая, и я понял, что у меня очень сильное похмелье после вчерашней встречи с Дионисом.
— Как оно там, в мрачном Аиде? — спросил я, предполагая, что уже сегодня могу там оказаться, если поблизости не окажется ларька с пивом.
— Пиво не пьянит и на вкус как вода, только еще хуже, а в остальном ничего — жить можно, — сказал Аидес.
А мне стало как-то не по себе от того, что он читает мои мысли. С другой стороны, чтобы понять, что я хочу опохмелиться, может быть, мысли читать и не обязательно. Может статься, что всё написано на лице.
— А бабу на хуй наколоть можно?
— Нет, брат, любовь только платоническая.
— Оно и понятно.
— Ну. Так чего, Платона не видал, безликую тень?
— Да не было вроде никого. Я давно тут сижу.
— Ну ладно, я пойду тогда еще в рощице поищу. А ты сиди, может чего высидишь.
Он поднялся, поправил хитон и пошел.
— Аид, погоди! — выкрикнул я и тоже поднялся.
— А?
— А библиотека в Аиде есть?
— Ага, блядь, и сони-плейстейшен. Тут читай. Там будешь рассказывать. Кто хорошо рассказывает, тому дают финики.
— Прямо как у Шаламова в «Колымских рассказах».
— Типа того. Ладно, старик, не хворай, еще увидимся, — сказал мне Аид и скрылся в оливковой роще.
А я пошел искать ларек с пивом.
Сегодня весь день маялся и страдал от жары, работать совершенно было невмоготу. Скинул с себя дремоту и сходил на рынок: купил рыбу, бутылку вина и две горсти оливок. По пути на рынок, мне было прозрение. Я вдруг понял, что я похож на Казимира Малевича. Имеется ввиду, внешне. Это прозрение мне было после того, как я побрился утром ранее. Я в исступлении нашел портрет Малевича, где он изобразил себя итальянским мастером эпохи Возрождения.
Сходство казалось мне поразительным.
Малевич всегда незримо присутствовал в моей жизни, поэтому я ужасно обрадовался тому обстоятельству, что на него похож. Не знаю даже как это объяснить. Я убежден, что Малевич и Джотто – это два самых важных художника для всей западной живописи. Один ее начал, а другой закончил.
Писать совершенно не хотелось, но в голове сочинял заметки из Греции. Фотографии сходства прилагаю.
Сходство казалось мне поразительным.
Малевич всегда незримо присутствовал в моей жизни, поэтому я ужасно обрадовался тому обстоятельству, что на него похож. Не знаю даже как это объяснить. Я убежден, что Малевич и Джотто – это два самых важных художника для всей западной живописи. Один ее начал, а другой закончил.
Писать совершенно не хотелось, но в голове сочинял заметки из Греции. Фотографии сходства прилагаю.
Сходил и еще пойду на выставку фотографа Стива Маккарри. Сказать, что я был ошеломлен увиденным, – это ничего не сказать, меня словно прошибло током. Вот уж где подлинная сила художественного воздействия. До сих пор ношу на теле узоры от удара этой молнии.
Я Маккарри знал давно, но внимательно смотрел мало – это его авторства знаменитая Афганская девочка – Шарбат Гула. Её прямо так и называют – Мона Лиза от фотографии. Такая там сила, притягательность и глубина взгляда. В этом взгляде – Вселенная. Вселенная, которая себя познает и буквально этими глазами на нас смотрит.
Аристотель примерно так формулирует идею Бога: для него это чистый космический ум, которому совершенно нет дела до наших чаяний, но который занят тем, что себя познает, созерцает собственное совершенство. И это приносит ему удовольствие.
На мой взгляд, охуенное определение. Так вот, портрет Шарбат Гулы приносит мировому разуму удовольствие.
Чего я не знал, так это того, что у этой фотографии есть пара, еще одна девочка (прилагаю к этому посту), которая известна меньше, но по силе и глубине её портрет не уступает, а может статься еще сильнее. Это завораживающая, трагичная красота. Я вообще никак не мог сойти с места – портреты меня, такое ощущение, подняли в воздух, и я там висел черт его знает сколько. Не мог шага ступить, потому что почва ушла из-под ног. Еле потом нащупал её обратно (в кабак шёл на нетвердых ногах!).
Вся выставка поразительная. Каждый сделанный кадр – история. Любую бери и пиши на её основе эссе, рассказы и даже целые романы. Фактуры предостаточно, а фактура – один кадр. Город под бомбежками, кругом руины, а человек гладит собаку, и собака к нему прижимается. И между ними нежность, какой и между людьми не бывает.
Вся афганская серия, индийские путешествия, портреты, фотографии людей с животными – везде стоишь и думаешь: ну вот дано некоторым людям видеть и зрить в корень. Это же не от опыта всё, не от сноровки. Я убежден, что мир населяют музы, они приходят к каждому, но не каждый способен услышать их голоса, тем более – откликнуться. Потому что кругом шум; ужасный, ужасный шум. Рокот времени. Гул века
А Маккарри как-то этот гул умеет не замечать и слышать муз, и им повиноваться. И через него Вселенная радуется.
И с нами еще этой радостью делится.
Рекомендую каждому заиметь альбом в срочном порядке, а если вы в Барселоне – то бежать смотреть, очертя голову.
Я Маккарри знал давно, но внимательно смотрел мало – это его авторства знаменитая Афганская девочка – Шарбат Гула. Её прямо так и называют – Мона Лиза от фотографии. Такая там сила, притягательность и глубина взгляда. В этом взгляде – Вселенная. Вселенная, которая себя познает и буквально этими глазами на нас смотрит.
Аристотель примерно так формулирует идею Бога: для него это чистый космический ум, которому совершенно нет дела до наших чаяний, но который занят тем, что себя познает, созерцает собственное совершенство. И это приносит ему удовольствие.
На мой взгляд, охуенное определение. Так вот, портрет Шарбат Гулы приносит мировому разуму удовольствие.
Чего я не знал, так это того, что у этой фотографии есть пара, еще одна девочка (прилагаю к этому посту), которая известна меньше, но по силе и глубине её портрет не уступает, а может статься еще сильнее. Это завораживающая, трагичная красота. Я вообще никак не мог сойти с места – портреты меня, такое ощущение, подняли в воздух, и я там висел черт его знает сколько. Не мог шага ступить, потому что почва ушла из-под ног. Еле потом нащупал её обратно (в кабак шёл на нетвердых ногах!).
Вся выставка поразительная. Каждый сделанный кадр – история. Любую бери и пиши на её основе эссе, рассказы и даже целые романы. Фактуры предостаточно, а фактура – один кадр. Город под бомбежками, кругом руины, а человек гладит собаку, и собака к нему прижимается. И между ними нежность, какой и между людьми не бывает.
Первым узнал Одиссея охотничий пёс,
А не жена и не сын.
Вся афганская серия, индийские путешествия, портреты, фотографии людей с животными – везде стоишь и думаешь: ну вот дано некоторым людям видеть и зрить в корень. Это же не от опыта всё, не от сноровки. Я убежден, что мир населяют музы, они приходят к каждому, но не каждый способен услышать их голоса, тем более – откликнуться. Потому что кругом шум; ужасный, ужасный шум. Рокот времени. Гул века
А Маккарри как-то этот гул умеет не замечать и слышать муз, и им повиноваться. И через него Вселенная радуется.
И с нами еще этой радостью делится.
Рекомендую каждому заиметь альбом в срочном порядке, а если вы в Барселоне – то бежать смотреть, очертя голову.
Греческие записки
Дионис
Книга первая. Ареопаг
Не поздно еще было, часов девять. Я с Ареопага шел, где припадал к камням и сидел, думал. То были великие камни, сгустки интеллектуальной и духовной истории мира. Там судили Ореста, убившего мать (последний голос подала Афина!). Там же судили самую известную античную шлюху Фрину, которая сводила с ума красотой великих художников древности и даже самого Праксителя, который ее ваял (да будут благословенны музы и шлюхи!).
С этих самых камней проповедовал апостол Павел.
Я шел ужинать, выпить вина, послушать в таверне сантур. Прохожу вдоль холма, мимо тюрьмы Сократа, смотрю: сидит на лавочке тип молодой, светится и похож на бабу. Лицо такое красивое, свежее и нежное, что я ажно замер и на него смотрел.
Сказать по совести, я всю жизнь жду того, когда стану гомосексуалистом. Бывают же такие истории, что мужик всю жизнь жил с женщинами, всячески бабился, а потом после сорока стал голубцом, и все у него пошло на лад: ходит, радуется, песни поёт. Мне это было бы очень удобно. Живешь с мужиком, оба работаете, пиво вместе пьете, говорите только по делу, мозги друг другу не компостируете, играете в теннис и карты. Еще бы в жопу не надо было ебаться - и совсем красота.
С этими мыслями я смотрел на юношу и думал: ну, может, вот оно. Мои молитвы услышаны. Юноша тоже смотрел на меня и затем подозвал жестом. Я сел рядом. Он носил сандалии и короткий хитон. Ноги у него были крепкие, но без волос. На голове, естественно, венок из лозы винограда. Надо ли объяснять, что я сразу понял, что встретил бога.
— Тот бог я, — сказал Дионис.
— А… че? — промямлил я в ответ.
— Ну, бог неведомый — это я. Мне стоял жертвенник, о котором говорил апостол Павел, — он протянул мне небольшой кувшин с вином.
— Ну вона, видишь, как оно получилось, — я взял кувшин и сделал несколько больших смачных глотков.
Вино было очень вкусное, прохладное, фруктовое, но не сладкое, очень тонкое, поистине дар богов, что печали людей утоляет и жажду.
— Хуйня получилась, — ответил Дионис. — Раньше боги жили вместе с людьми, вместе веселились, сражались, любили. Вместе замешивали вино, праздновали на пирах. У меня отец смертную возлюбил, так я получился. И ничего, не хуже других получился. А теперь что? В церковь с голыми ногами не пускают, гетеру пришпандорить — грех, страсти предаться — грех, выпить — грех, закусить — грех, мальчики — грех, философия — грех, симпозиум — не положен. Женись один раз, спи только с одной женщиной, почитай одну книгу, молись одному богу — вот и вся жизнь. Дескать, потом помрешь, будет награда за гробом. Скажу тебе по секрету, Ромаха, — там за гробом сплошная тень, и ничего не услаждает сердце. И воняет еще ужасно. Так себе, иными словами, награда.
— Вино кончилось, — сказал я Дионису и вылил последние капли на землю.
Там, куда падали капли вина, тут же всходили побеги и занималась лоза.
— Щас еще возьмем. Пошли ко мне? Возляжем, перепиздим. Сообразим на двоих симпозиум.
Я пошёл.
Дионис
Книга первая. Ареопаг
все деянья людские
безумны вообще, и пока дышим мы, жизнь для нас лишь
пикник и как праздник пред смертью и мраком; мы срок
отбываем, взирая на свет. Только тот, кто смеется и пьет
постоянно и прочно привязан к Киприде, свободен и
счастлив и, празднество справив, уходит
Не поздно еще было, часов девять. Я с Ареопага шел, где припадал к камням и сидел, думал. То были великие камни, сгустки интеллектуальной и духовной истории мира. Там судили Ореста, убившего мать (последний голос подала Афина!). Там же судили самую известную античную шлюху Фрину, которая сводила с ума красотой великих художников древности и даже самого Праксителя, который ее ваял (да будут благословенны музы и шлюхи!).
С этих самых камней проповедовал апостол Павел.
И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.
Я шел ужинать, выпить вина, послушать в таверне сантур. Прохожу вдоль холма, мимо тюрьмы Сократа, смотрю: сидит на лавочке тип молодой, светится и похож на бабу. Лицо такое красивое, свежее и нежное, что я ажно замер и на него смотрел.
Сказать по совести, я всю жизнь жду того, когда стану гомосексуалистом. Бывают же такие истории, что мужик всю жизнь жил с женщинами, всячески бабился, а потом после сорока стал голубцом, и все у него пошло на лад: ходит, радуется, песни поёт. Мне это было бы очень удобно. Живешь с мужиком, оба работаете, пиво вместе пьете, говорите только по делу, мозги друг другу не компостируете, играете в теннис и карты. Еще бы в жопу не надо было ебаться - и совсем красота.
С этими мыслями я смотрел на юношу и думал: ну, может, вот оно. Мои молитвы услышаны. Юноша тоже смотрел на меня и затем подозвал жестом. Я сел рядом. Он носил сандалии и короткий хитон. Ноги у него были крепкие, но без волос. На голове, естественно, венок из лозы винограда. Надо ли объяснять, что я сразу понял, что встретил бога.
— Тот бог я, — сказал Дионис.
— А… че? — промямлил я в ответ.
— Ну, бог неведомый — это я. Мне стоял жертвенник, о котором говорил апостол Павел, — он протянул мне небольшой кувшин с вином.
— Ну вона, видишь, как оно получилось, — я взял кувшин и сделал несколько больших смачных глотков.
Вино было очень вкусное, прохладное, фруктовое, но не сладкое, очень тонкое, поистине дар богов, что печали людей утоляет и жажду.
— Хуйня получилась, — ответил Дионис. — Раньше боги жили вместе с людьми, вместе веселились, сражались, любили. Вместе замешивали вино, праздновали на пирах. У меня отец смертную возлюбил, так я получился. И ничего, не хуже других получился. А теперь что? В церковь с голыми ногами не пускают, гетеру пришпандорить — грех, страсти предаться — грех, выпить — грех, закусить — грех, мальчики — грех, философия — грех, симпозиум — не положен. Женись один раз, спи только с одной женщиной, почитай одну книгу, молись одному богу — вот и вся жизнь. Дескать, потом помрешь, будет награда за гробом. Скажу тебе по секрету, Ромаха, — там за гробом сплошная тень, и ничего не услаждает сердце. И воняет еще ужасно. Так себе, иными словами, награда.
— Вино кончилось, — сказал я Дионису и вылил последние капли на землю.
Там, куда падали капли вина, тут же всходили побеги и занималась лоза.
— Щас еще возьмем. Пошли ко мне? Возляжем, перепиздим. Сообразим на двоих симпозиум.
Я пошёл.
Греческие записки
Дионис
Книга вторая. Симпозиум
В андроне у Диониса было очень уютно, просторно. Кругом мозаики, скульптуры, обвитые виноградными лозами, с потолка свисали грозди. Виноград-то был налитой, каждая ягода - словно маленькое солнце. Нас переодели рабыни, растерли и умастили маслом. Мы возлежали, на столе уже было накрыто. Хлеб, конечно, мёд, оливки, сливы и финики. Два больших кратера с вином, серебряные кружки. Два мальчика-виночерпия нам прислуживали.
— Дионис, а ты можешь меня сделать гомосексуалистом? — спросил я, смотря на красивого кудрявого мальчика, который смешивал нам вино.
— Не, брат, тут давай как-нибудь сам. Хуй в жопу вставить - это не геометрия, как-нибудь разберешься. Алексид! — окрикнул он второго мальчика. — Сымай хитон.
— Не-не, Дионис, я так не могу. Алексид, не надо хитона.
Алексид только пожал плечами и принялся разливать вино.
— Ну не могу я. Внутреннего нет желания, понимаешь? Все время думаю о женщинах, в особенности о некоторых.
— Ну тут, брат, ничем помочь не могу. Можешь глаза закрыть и представить, что Алексид - это женщина.
— Не могу я этого представить. Рука не поднимается. Точнее, даже не рука. Короче, не обойтись тут без помощи бога, если ты понимаешь, о чем я.
— Я-то понимаю, Ромаха, но по любовной части тебе к Афродите. Она может сделать так, чтобы ты полюбил мужчину. Я этой хуйней не занимаюсь. Страсть воспалить - могу. Сам, если желаешь, могу тебя в сраку щелкнуть, а душевного чувства породить не умею. Любовь - это материя трудная, божественная, а я и бог-то только наполовину.
На столе тем временем появились яства: огромный кальмар с опаленными щупальцами, мидии, креветки, жареные сардины, лук, репа, спаржа, все щедро полито оливковым маслом. Надломили корку, обмакнули в масло. Выпили. Налили еще - выпили. Дионис приказал принести еще амфору с его личных запасов. Налили - выпили. Закусили.
Пришли мальчики, запела лира. Пришли девочки услаждать нас танцем, обнажали бедра.
— Тебе на кой стать мужеложцем, окаянный? Смотри, какие девки дородные. Вино с молоком.
— Спокойствия я ищу и умиротворения.
— А на что оно тебе сдалось? Ты же сказитель. Спокойствие тебе - это смерть. Ищи страстей и бури душевной, без этого стихи на ум не идут и песни не сочиняют.
— К слову о песнях, бог, мне очень хочется спеть.
— Отчего бы не спеть?
— Споём русскую песню? Народную. Мне ее бабушка пела.
И я запел. Дионис подхватил, и мы сидели друг напротив друга и пели хором.
Я уже весь был в слезах, поэтому дальше петь не смог, а только рыдал. Сердце мое было полно печали, но вместе с тем радости и творческой силы.
— Ну вот, а ты спокойствия ищешь. Кто спокойствие нашел, тот с богами песен не поет и о музах не разговаривает. Тот сидит, вперившись в черный экран пустоты, и магниты клеит на холодильник, а по праздникам идет в караоке, если супруга отпустит. Люби больше, пей славнее всех прочих, песни пой и никогда не общайся с тяжелыми и занудными людьми, с безжизненными и пустыми. Ибо нахуй они нужны, тратить на них драгоценное время. Будь здоров, Ромаха. Спи сладко. А я пошёл. Во сне тебя посетят музы.
С этими словами бог исчез, а я остался до утра лежать на мозаичном полу. Там было хорошо, и прохладно, и очень приятно пахло.
Дионис
Книга вторая. Симпозиум
В андроне у Диониса было очень уютно, просторно. Кругом мозаики, скульптуры, обвитые виноградными лозами, с потолка свисали грозди. Виноград-то был налитой, каждая ягода - словно маленькое солнце. Нас переодели рабыни, растерли и умастили маслом. Мы возлежали, на столе уже было накрыто. Хлеб, конечно, мёд, оливки, сливы и финики. Два больших кратера с вином, серебряные кружки. Два мальчика-виночерпия нам прислуживали.
— Дионис, а ты можешь меня сделать гомосексуалистом? — спросил я, смотря на красивого кудрявого мальчика, который смешивал нам вино.
— Не, брат, тут давай как-нибудь сам. Хуй в жопу вставить - это не геометрия, как-нибудь разберешься. Алексид! — окрикнул он второго мальчика. — Сымай хитон.
— Не-не, Дионис, я так не могу. Алексид, не надо хитона.
Алексид только пожал плечами и принялся разливать вино.
— Ну не могу я. Внутреннего нет желания, понимаешь? Все время думаю о женщинах, в особенности о некоторых.
— Ну тут, брат, ничем помочь не могу. Можешь глаза закрыть и представить, что Алексид - это женщина.
— Не могу я этого представить. Рука не поднимается. Точнее, даже не рука. Короче, не обойтись тут без помощи бога, если ты понимаешь, о чем я.
— Я-то понимаю, Ромаха, но по любовной части тебе к Афродите. Она может сделать так, чтобы ты полюбил мужчину. Я этой хуйней не занимаюсь. Страсть воспалить - могу. Сам, если желаешь, могу тебя в сраку щелкнуть, а душевного чувства породить не умею. Любовь - это материя трудная, божественная, а я и бог-то только наполовину.
На столе тем временем появились яства: огромный кальмар с опаленными щупальцами, мидии, креветки, жареные сардины, лук, репа, спаржа, все щедро полито оливковым маслом. Надломили корку, обмакнули в масло. Выпили. Налили еще - выпили. Дионис приказал принести еще амфору с его личных запасов. Налили - выпили. Закусили.
Пришли мальчики, запела лира. Пришли девочки услаждать нас танцем, обнажали бедра.
— Тебе на кой стать мужеложцем, окаянный? Смотри, какие девки дородные. Вино с молоком.
— Спокойствия я ищу и умиротворения.
— А на что оно тебе сдалось? Ты же сказитель. Спокойствие тебе - это смерть. Ищи страстей и бури душевной, без этого стихи на ум не идут и песни не сочиняют.
— К слову о песнях, бог, мне очень хочется спеть.
— Отчего бы не спеть?
— Споём русскую песню? Народную. Мне ее бабушка пела.
И я запел. Дионис подхватил, и мы сидели друг напротив друга и пели хором.
Я акация, я над кручею расцвела
Посреди села.
Только тронь меня, я с колючками,
Хоть пахучая и бела.
Улыбнусь тебе, больно смелому,
Хороша собой, посмотри.
Хороши мои гроздья белые,
Светом сердца их озари.
Я уже весь был в слезах, поэтому дальше петь не смог, а только рыдал. Сердце мое было полно печали, но вместе с тем радости и творческой силы.
— Ну вот, а ты спокойствия ищешь. Кто спокойствие нашел, тот с богами песен не поет и о музах не разговаривает. Тот сидит, вперившись в черный экран пустоты, и магниты клеит на холодильник, а по праздникам идет в караоке, если супруга отпустит. Люби больше, пей славнее всех прочих, песни пой и никогда не общайся с тяжелыми и занудными людьми, с безжизненными и пустыми. Ибо нахуй они нужны, тратить на них драгоценное время. Будь здоров, Ромаха. Спи сладко. А я пошёл. Во сне тебя посетят музы.
С этими словами бог исчез, а я остался до утра лежать на мозаичном полу. Там было хорошо, и прохладно, и очень приятно пахло.
Ну что, сауна не оставляет меня в унынии и не дает скучать. Кто-нибудь да всенепременно подбрасывает пару ковшиков абсурда на раскаленные камни в моей груди, да так что пар идет из ушей.
Третьего дня захожу попариться после бабского своего пилатеса (я теннисист, мне нужно тянуться и быть гуттаперчевым), а в сауне никого. Заебись, думаю, щас от души посижу, раздам чутка.
Только раздал по стеночкам, постелил полотенце, пар пошёл, я возлёг и начал предаваться сладостным думам о женских ножках и полифонии, как открывается дверь и входит индус. В одежде.
Я привстал. Сел. Думаю: да ну нахуй, неужели опять. Вы че, мужики, не понимаете концепт сауны?
Одет индус был в обтягивающие лосины, как у велосипедистов, и в обтягивающую кофту, в такой ебучей обувке, которая как перчатки, только для ног. Очень толстый, ткань еле справлялась удерживать материю его тела в пространстве. Он перманентно растекался, был нестабильным.
Вообще этот человек выглядел очень тревожно. То есть не он тревожился, а я, потому что все это было предельно странно. Мне начало казаться, что ткань самого мира, не в пример ткани на теле индуса, не справится, треснет, разойдется по швам, и воцарится хаос. Перестанут работать законы мироздания, и не будет во Вселенной порядка.
А потом индус начал петь. Клянусь библиотекой. Он стоял в одежде и пел какую-то индийскую песню на непонятном мне языке, и потряхивал кистями рук. На руках у него были браслеты, прямо поверх кофты.
Я ваще охуел.
Пел индус с чувством, с расстановкой, умеючи. Попарился, подумал я, и вышел из сауны, точнее выбежал. Мне было трудно дышать, я понял, что не дойду до раздевалки, просто не смогу спуститься по лестнице. Я ополоснулся в холодной воде и решил немного успокоить нервы в джакузи, почитать. У меня с собой была книга, которую я спиздил в одной кофейне, которую открыли выходцы из стран бывшего СССР. В таких кофейнях на бранч айтишники едят тост с авокадо, а потом занимаются петтингом. Точнее будет сказать, что я не спиздил эту книгу, а спас, ибо она там была украшением интерьера.
Я начал читать:
Понемногу спокойствие возвращалось ко мне, и уже не накатывала волной паника. Бульканье воды и слов меня успокоило. Только я об этом успел подумать, как открылась дверь сауны. Из нее вышел индус, что-то по-прежнему мурлыкая себе под нос, и прямиком, не приняв душ, мокрый от пота, в одежде, в перчатках для ног, залез со мной в джакузи.
Я хотел ему что-то сказать, но буквально утратил способность говорить. Мне хотелось кричать. Я вылез и пошёл домой, забыв книгу в сауне вместе с тапочками. То есть ушел оттуда прямо на босу ногу, в прострации. На следующий день вернулся, спросил, не находили ли случаем мою книгу и тапочки. Мне сказали, что нет, не находили. Кому в Испании нужна старая потрепанная книга стихов Бродского и старые тапочки с дыркой в подошве, я до сих пор не понимаю.
Может, индус забрал.
Я убежден, что в моей сауне портал в другие миры. Возможно, из моей сауны можно переместиться напрямую в мировой гипертекст и таким образом обрести бессмертие.
Может быть, я уже и есть просто текст.
Третьего дня захожу попариться после бабского своего пилатеса (я теннисист, мне нужно тянуться и быть гуттаперчевым), а в сауне никого. Заебись, думаю, щас от души посижу, раздам чутка.
Только раздал по стеночкам, постелил полотенце, пар пошёл, я возлёг и начал предаваться сладостным думам о женских ножках и полифонии, как открывается дверь и входит индус. В одежде.
Я привстал. Сел. Думаю: да ну нахуй, неужели опять. Вы че, мужики, не понимаете концепт сауны?
Одет индус был в обтягивающие лосины, как у велосипедистов, и в обтягивающую кофту, в такой ебучей обувке, которая как перчатки, только для ног. Очень толстый, ткань еле справлялась удерживать материю его тела в пространстве. Он перманентно растекался, был нестабильным.
Вообще этот человек выглядел очень тревожно. То есть не он тревожился, а я, потому что все это было предельно странно. Мне начало казаться, что ткань самого мира, не в пример ткани на теле индуса, не справится, треснет, разойдется по швам, и воцарится хаос. Перестанут работать законы мироздания, и не будет во Вселенной порядка.
А потом индус начал петь. Клянусь библиотекой. Он стоял в одежде и пел какую-то индийскую песню на непонятном мне языке, и потряхивал кистями рук. На руках у него были браслеты, прямо поверх кофты.
Я ваще охуел.
Пел индус с чувством, с расстановкой, умеючи. Попарился, подумал я, и вышел из сауны, точнее выбежал. Мне было трудно дышать, я понял, что не дойду до раздевалки, просто не смогу спуститься по лестнице. Я ополоснулся в холодной воде и решил немного успокоить нервы в джакузи, почитать. У меня с собой была книга, которую я спиздил в одной кофейне, которую открыли выходцы из стран бывшего СССР. В таких кофейнях на бранч айтишники едят тост с авокадо, а потом занимаются петтингом. Точнее будет сказать, что я не спиздил эту книгу, а спас, ибо она там была украшением интерьера.
Я начал читать:
И вообще само
перемещенье пера вдоль по бумаге есть
увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем – вопреки письму –
ты уже не увидишься. Все равно, почему.
Понемногу спокойствие возвращалось ко мне, и уже не накатывала волной паника. Бульканье воды и слов меня успокоило. Только я об этом успел подумать, как открылась дверь сауны. Из нее вышел индус, что-то по-прежнему мурлыкая себе под нос, и прямиком, не приняв душ, мокрый от пота, в одежде, в перчатках для ног, залез со мной в джакузи.
Я хотел ему что-то сказать, но буквально утратил способность говорить. Мне хотелось кричать. Я вылез и пошёл домой, забыв книгу в сауне вместе с тапочками. То есть ушел оттуда прямо на босу ногу, в прострации. На следующий день вернулся, спросил, не находили ли случаем мою книгу и тапочки. Мне сказали, что нет, не находили. Кому в Испании нужна старая потрепанная книга стихов Бродского и старые тапочки с дыркой в подошве, я до сих пор не понимаю.
Может, индус забрал.
прячь деньги в воротнике
шубы; а если ты странствуешь налегке –
в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут.
В Азии сапоги – первое, что крадут.
Я убежден, что в моей сауне портал в другие миры. Возможно, из моей сауны можно переместиться напрямую в мировой гипертекст и таким образом обрести бессмертие.
Может быть, я уже и есть просто текст.
Провел два дня в чудесном месте на Коста-Браве. В отеле, который устроен в модернистском здании начала XX века, со своей часовней и колокольней. Место совершенно уединенное, среди лесов, подле моря. Заходил в часовню, пустили за алтарь. На колокольню не пустили, а так хотелось ударить в колокол!
Всем сердцем (необъятно большим) люблю каталонский модерн, и как-то у меня получилось со временем его рассмотреть, раскрыть, несмотря на то что долгое время я его обходил стороной. Когда я был еще молодым человеком, в архитектуре меня привлекали масштабность и историчность. Я больше любил эклектичную пышность Мадрида, а теперь это уже иначе.
Модернизм - это не только изящно, но еще и очень умно устроено. Прямо в отеле видел оригиналы работ моего любимого Миро и кое-какие оттиски Антони Тапиеса, и еще разные почеркушки, гравюры и даже какую-то живопись, которую я не опознал, а справиться было не у кого.
Дорогой и у бассейна читал Бунина. Пришел к выводу, что окаянные дни никогда не закончатся. Одним вечером ужасно напился и танцевал как ошалелый, что вообще-то случается со мной нечасто. Прыгнул в бассейн прямо в одежде, потом переоделся и снова прыгнул какого-то черта в бассейн. Наутро пришлось позориться и обедать на людях в шортах, с голыми ногами, потому что одежды никакой не осталось. До сих пор стыдно людям в глаза смотреть.
Смотря на все эти лесные пейзажи, на холмы, на полоску моря у горизонта, я еще больше осознал, как сильно люблю эти места, как мне хорошо у Средиземного моря.
Я все это очень люблю. Люблю людей, их праздники, жизнелюбие, добросердечность. Люблю солнце, высокое синее небо, овощи, выращенные на этой земле, сладкий лук, мясистые оливки, вино, которое здесь делают, простое светлое пиво. Питаюсь как местный - на хлеб раздавить помидор, нарезать твердый овечий сыр, запить стаканом риохи. Люблю непритязательный интерьер, когда в центре стола еда, а не концепция, когда за тобой не бегают, не прислуживают, когда рядом обычные мужики, которые читают газету, смотрят футбол, рассказывают друг другу истории.
Совершенно меня перестали интересовать кулинарные выебоны, капли на тарелке, такие блюда, в названии которых неясно ни одного слова, кроме союзов.
Велюте из гратена с эмульсией из террина и кейлом. Отчего и как это все стало модным? Как будто если назвать продукт каким-то непонятным словом, он от этого станет вкуснее.
Мне по душе картошки и жареные сардины, которые я покупаю на рынке по 8 евро за килограмм и сам жарю.
Так и живу. Спасибо, что читаете. Мне очень приятно. Единственное, что тяготит, - это работа у компьютера. Не люблю компьютеры. Сильно. Из всего, что мне доводилось делать на белом свете, сидеть у компьютера - это самое скучное и беспонтовое дело. Каждый раз, когда я смотрю в монитор, чувствую, что являюсь рабом этой машины, что нахожусь у нее в услужении. Машина учится за счет меня, я ее обслуживаю. Однажды мне был такой сон, что компьютер мной повелевал. Проснулся и вздрогнул, пробормотал слова, которым учила бабушка – куда ночь, туда и сон. Так кошмар можно развеять.
Пользуйтесь и до новых встреч.
Покорно ваш Роман Сит
Всем сердцем (необъятно большим) люблю каталонский модерн, и как-то у меня получилось со временем его рассмотреть, раскрыть, несмотря на то что долгое время я его обходил стороной. Когда я был еще молодым человеком, в архитектуре меня привлекали масштабность и историчность. Я больше любил эклектичную пышность Мадрида, а теперь это уже иначе.
Модернизм - это не только изящно, но еще и очень умно устроено. Прямо в отеле видел оригиналы работ моего любимого Миро и кое-какие оттиски Антони Тапиеса, и еще разные почеркушки, гравюры и даже какую-то живопись, которую я не опознал, а справиться было не у кого.
Дорогой и у бассейна читал Бунина. Пришел к выводу, что окаянные дни никогда не закончатся. Одним вечером ужасно напился и танцевал как ошалелый, что вообще-то случается со мной нечасто. Прыгнул в бассейн прямо в одежде, потом переоделся и снова прыгнул какого-то черта в бассейн. Наутро пришлось позориться и обедать на людях в шортах, с голыми ногами, потому что одежды никакой не осталось. До сих пор стыдно людям в глаза смотреть.
Смотря на все эти лесные пейзажи, на холмы, на полоску моря у горизонта, я еще больше осознал, как сильно люблю эти места, как мне хорошо у Средиземного моря.
Я все это очень люблю. Люблю людей, их праздники, жизнелюбие, добросердечность. Люблю солнце, высокое синее небо, овощи, выращенные на этой земле, сладкий лук, мясистые оливки, вино, которое здесь делают, простое светлое пиво. Питаюсь как местный - на хлеб раздавить помидор, нарезать твердый овечий сыр, запить стаканом риохи. Люблю непритязательный интерьер, когда в центре стола еда, а не концепция, когда за тобой не бегают, не прислуживают, когда рядом обычные мужики, которые читают газету, смотрят футбол, рассказывают друг другу истории.
Совершенно меня перестали интересовать кулинарные выебоны, капли на тарелке, такие блюда, в названии которых неясно ни одного слова, кроме союзов.
Велюте из гратена с эмульсией из террина и кейлом. Отчего и как это все стало модным? Как будто если назвать продукт каким-то непонятным словом, он от этого станет вкуснее.
Мне по душе картошки и жареные сардины, которые я покупаю на рынке по 8 евро за килограмм и сам жарю.
Так и живу. Спасибо, что читаете. Мне очень приятно. Единственное, что тяготит, - это работа у компьютера. Не люблю компьютеры. Сильно. Из всего, что мне доводилось делать на белом свете, сидеть у компьютера - это самое скучное и беспонтовое дело. Каждый раз, когда я смотрю в монитор, чувствую, что являюсь рабом этой машины, что нахожусь у нее в услужении. Машина учится за счет меня, я ее обслуживаю. Однажды мне был такой сон, что компьютер мной повелевал. Проснулся и вздрогнул, пробормотал слова, которым учила бабушка – куда ночь, туда и сон. Так кошмар можно развеять.
Пользуйтесь и до новых встреч.
Покорно ваш Роман Сит
Я ищу способ как-нибудь так изъебнуться, чтобы ничего особо не делать и зарабатывать много денег. Но я пока не понял, как. Однако верю в то, что это возможно.
Допустим, есть же люди, которые зарабатывают деньги тем, что пьют пиво. Я мог бы стать таким человеком. Не знаю, может быть, блог вести про то, как я пью пиво, или что-то такое.
Или вот, допустим, есть такой мужик, я видел на порно-сайте. Ему просто всякие красивые женщины хуй курят, а он лежит, ноги вытянул, даже лица не видно. Непыльная работёнка. И там десятки миллионов просмотров. Я знаю средние CPM по рынку и понимаю, что мужик этот не голодает. С такой деятельностью я бы справился. Но как это всё организовать?
Берут ли волосатых мужиков в порнуху?
Почему я должен заниматься пиаром, маркетингом и прочей шляпой? У меня тоже есть хуй. Я тоже люблю пить пиво.
Где я свернул не туда? Это я выбрал эту жизнь или она меня выбрала?
Одни вопросы и ни одного ответа.
Допустим, есть же люди, которые зарабатывают деньги тем, что пьют пиво. Я мог бы стать таким человеком. Не знаю, может быть, блог вести про то, как я пью пиво, или что-то такое.
Или вот, допустим, есть такой мужик, я видел на порно-сайте. Ему просто всякие красивые женщины хуй курят, а он лежит, ноги вытянул, даже лица не видно. Непыльная работёнка. И там десятки миллионов просмотров. Я знаю средние CPM по рынку и понимаю, что мужик этот не голодает. С такой деятельностью я бы справился. Но как это всё организовать?
Берут ли волосатых мужиков в порнуху?
Почему я должен заниматься пиаром, маркетингом и прочей шляпой? У меня тоже есть хуй. Я тоже люблю пить пиво.
Где я свернул не туда? Это я выбрал эту жизнь или она меня выбрала?
Одни вопросы и ни одного ответа.
Узнал, короче, третьего дня, что есть некая в народе потеха - куколдизм называется. Это такой кунштюк у извращенцев, когда твою бабу огуливают другие мужики, допустим, а ты на это всё дело смотришь и залупу свою беспонтовую утешаешь плотским грехом.
Ну и, соответственно, фетишисты эти называются куколдами. Я не знал, если честно, что такое существует. С другой стороны, чего на свете только не существует.
Как говорил Шекспир:
Так вот, я вчера придумал тоже потеху. Кокаколд называется.
Кокаколд - это такой мужик, который сам пиво не пьет, а пьет кока-колу, но с мужиками за столом всё равно сидит на общих основаниях и смотрит, как мужики пьют пиво.
У меня есть несколько таких кентов. Люди очень порядочные. Могут за вечер легко выпить 10 банок кока-колы (чаще всего нулевки) и как-то не терять интереса к пьяным, участвовать в общих увеселениях, куражится своеобразно. Сейчас этого всё больше становится, с модой на вечную молодость и цифровое бессмертие.
То есть это им, а не нам, смеяться последними.
Так или иначе, считаю, что слово нужное, полезное и подходящее. Думаю направить его в Оксфордский словарь английского языка, а также в толковый словарь Даля.
Ну а мои читатели могут начать пользоваться словом уже сейчас, в приоритетном порядке.
Много ли в вашем окружении кокаколдов?
Ну и, соответственно, фетишисты эти называются куколдами. Я не знал, если честно, что такое существует. С другой стороны, чего на свете только не существует.
Как говорил Шекспир:
Есть многое на свете, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.
Так вот, я вчера придумал тоже потеху. Кокаколд называется.
Кокаколд - это такой мужик, который сам пиво не пьет, а пьет кока-колу, но с мужиками за столом всё равно сидит на общих основаниях и смотрит, как мужики пьют пиво.
У меня есть несколько таких кентов. Люди очень порядочные. Могут за вечер легко выпить 10 банок кока-колы (чаще всего нулевки) и как-то не терять интереса к пьяным, участвовать в общих увеселениях, куражится своеобразно. Сейчас этого всё больше становится, с модой на вечную молодость и цифровое бессмертие.
То есть это им, а не нам, смеяться последними.
Так или иначе, считаю, что слово нужное, полезное и подходящее. Думаю направить его в Оксфордский словарь английского языка, а также в толковый словарь Даля.
Ну а мои читатели могут начать пользоваться словом уже сейчас, в приоритетном порядке.
Много ли в вашем окружении кокаколдов?
Самая уебанская хуйня в мужском гардеробе - это шорты. Нет ничего более нелепого, уродливого и неуместного. Шорты можно носить только на спорте и на купаниях. Всё. Во всех других ситуациях шорты неуместны, недопустимы этикетом и выглядят омерзительно.
Ни в какое приличное место не пускают в шортах. Я бывал в таких ресторанах, где людям выдают специальные гостевые штаны, чтобы не выгонять тех, кто пришел в шортах. Потому что обычно надо выгнать целую компанию, ибо один васян не понимает базовых вещей относительно внешнего вида и думает, что раз он приехал отдыхать, то везде курорт.
То, что шорты защищают от жары, - это тоже тупая хуйня. Мало того что люди подвергают себя воздействию прямых солнечных лучей, так еще и в жаре воздух настолько горячий, что не охлаждает, а нагревает.
Шорты не защищают от жары. Шорты усугубляют жару. Чтобы это понять, стоит посмотреть, как одеваются люди в действительно жарком климате. Посмотрите, как выглядят жители пустыни, как защищаются от жары бедуины, какая традиционная одежда у индусов, что носят в Самарканде.
Шорты - это мерзость. Не носите шорты. Прекрасная альтернатива - легкие штаны свободного кроя. В них удобно, не жарко. В таких штанах можно хоть на отпевание в церковь, хоть с женщиной на свидание в ресторан. А в шортах нет. В шортах нельзя никуда, кроме как на спорт и на пляж.
Не носите шорты.
Ни в какое приличное место не пускают в шортах. Я бывал в таких ресторанах, где людям выдают специальные гостевые штаны, чтобы не выгонять тех, кто пришел в шортах. Потому что обычно надо выгнать целую компанию, ибо один васян не понимает базовых вещей относительно внешнего вида и думает, что раз он приехал отдыхать, то везде курорт.
То, что шорты защищают от жары, - это тоже тупая хуйня. Мало того что люди подвергают себя воздействию прямых солнечных лучей, так еще и в жаре воздух настолько горячий, что не охлаждает, а нагревает.
Шорты не защищают от жары. Шорты усугубляют жару. Чтобы это понять, стоит посмотреть, как одеваются люди в действительно жарком климате. Посмотрите, как выглядят жители пустыни, как защищаются от жары бедуины, какая традиционная одежда у индусов, что носят в Самарканде.
Шорты - это мерзость. Не носите шорты. Прекрасная альтернатива - легкие штаны свободного кроя. В них удобно, не жарко. В таких штанах можно хоть на отпевание в церковь, хоть с женщиной на свидание в ресторан. А в шортах нет. В шортах нельзя никуда, кроме как на спорт и на пляж.
Не носите шорты.
Завел отдельный канал, где рассказываю про выставки, на которые хожу, и что там интересного усматриваю.
Мне как-то полюбилось писать про культуру. Делаю я это, опираясь на собственные рассуждения и впечатления, без всяких биографий и цитат из Википедии.
Если вы живете в Барселоне, то это не только познавательно, но еще и полезно (всегда будете знать куда пойти). А если в Барселоне не живете, то просто познавательно и интересно (всегда будет пища для размышления, ибо не хлебом единым сыт человек).
Подписывайтесь. Я буду польщен.
Мне как-то полюбилось писать про культуру. Делаю я это, опираясь на собственные рассуждения и впечатления, без всяких биографий и цитат из Википедии.
Если вы живете в Барселоне, то это не только познавательно, но еще и полезно (всегда будете знать куда пойти). А если в Барселоне не живете, то просто познавательно и интересно (всегда будет пища для размышления, ибо не хлебом единым сыт человек).
Подписывайтесь. Я буду польщен.
Forwarded from Барселона. Культурное обозрение
Сходил на выставку под названием «Пикассо и Кипр. Керамика Средиземноморья».
Выставка подоспела, что называется, к столу. Совсем недавно в археологическом музее Афин меня совершенно обескуражили кикладские статуэтки и керамика. Я просто обалдел. Не мог отделаться от мысли, что вижу Модильяни, вижу Гогена, но в большей степени Пикассо, то есть буквально Пикассо.
Я был уверен, что он эти работы видел. И не просто видел, а ими вдохновлялся и положил принципы древних мастеров в основу своего творческого метода.
Поразительно тут то, что кикладским статуэткам больше четырех тысяч лет. Я буквально не мог перестать об этом думать. Особенно из головы не идет ваза с рыбаками, у которых по две рыбины в руках и по одному большому рыбьему глазу. Такое увидишь и больше никогда не забудешь. Это самобытное и очень пронзительное искусство. На мой взгляд, гораздо более выразительное и универсальное, чем искусство классической Греции, именно за счет своей простоты, наивности и несовершенства форм.
Скульптуры Фидия выглядят античными, статуэтки неизвестных, безымянных художников Кикладских островов - нет. Они существуют вне времени, отражают универсальные принципы творчества и творения, того божественного дыхания, которое превращает неживую глину в живую материю.
Вернувшись в Барселону, я увидел афиши выставки в музее Пикассо, где как раз то, о чем я думал, нашло свое воплощение, то есть буквально мир откликнулся на мои думы. Всегда бы так!
Устроители привезли керамику и статуэтки с острова Кипр, где процветала другая эгейская цивилизация - собственно кипрская, которая в своем искусстве очень перекликается с кикладской. Киклады и киприоты были соседями и тесно взаимодействовали, поэтому визуальная философия у них схожая.
Я выждал момент и пошел. Организовали всё замечательно. Под экспозицию выделили четыре отдельных зала с хорошим освещением, со справочной информацией на английском. А еще все экспонаты выставили в стеклянные кубы так, чтобы их можно было осматривать со всех сторон.
Привезли много всего - статуэток, ваз, амфор и прочей керамики, и поставили в диалог с Пикассо - его керамикой, но еще графикой и оттисками.
В таком диалоге основная идея выглядит еще более ясно. Перед нами искусство вне времени, вне контекста, то есть подлинное, буквально вышедшее из земли, древнее, первобытное, корневое, к которому Пикассо стремился, но не в виде простого повторения, а в виде осмысления и прикосновения к этим самым корням. Именно поэтому он великий художник. Потому что в искусстве своем дошел до сути, а не просто красиво рисовал, чего многие так требуют от художника.
Мое любимое - это вазы с осьминогами, такими живыми и угарными, что просто невозможно не умиляться. Никогда не забуду эти вазы. Пикассо на этот мотив создал свою тарелку с осьминогом, и тоже это у него получилось. Притом не просто повторить, а именно переосмыслить, создав вневременное искусство сегодняшнего дня. Я бы с такой тарелки ел с превеликим удовольствием.
И даже если совсем не думать и не искать никаких параллелей, все это просто очень красиво и непосредственно. Некоторые статуэтки настолько забавные, что хочется немедленно ими начать обладать, трогать, рассматривать долго и тщательно. Хочется вступить с ними в интимную связь.
Очень советую идти. Смотреть, читать со стен, сравнивать, умиляться. Выставка продлится до 27 августа. Билеты на сайте.
Всё уже придумано до нас!
Выставка подоспела, что называется, к столу. Совсем недавно в археологическом музее Афин меня совершенно обескуражили кикладские статуэтки и керамика. Я просто обалдел. Не мог отделаться от мысли, что вижу Модильяни, вижу Гогена, но в большей степени Пикассо, то есть буквально Пикассо.
Я был уверен, что он эти работы видел. И не просто видел, а ими вдохновлялся и положил принципы древних мастеров в основу своего творческого метода.
Поразительно тут то, что кикладским статуэткам больше четырех тысяч лет. Я буквально не мог перестать об этом думать. Особенно из головы не идет ваза с рыбаками, у которых по две рыбины в руках и по одному большому рыбьему глазу. Такое увидишь и больше никогда не забудешь. Это самобытное и очень пронзительное искусство. На мой взгляд, гораздо более выразительное и универсальное, чем искусство классической Греции, именно за счет своей простоты, наивности и несовершенства форм.
Скульптуры Фидия выглядят античными, статуэтки неизвестных, безымянных художников Кикладских островов - нет. Они существуют вне времени, отражают универсальные принципы творчества и творения, того божественного дыхания, которое превращает неживую глину в живую материю.
Вернувшись в Барселону, я увидел афиши выставки в музее Пикассо, где как раз то, о чем я думал, нашло свое воплощение, то есть буквально мир откликнулся на мои думы. Всегда бы так!
Устроители привезли керамику и статуэтки с острова Кипр, где процветала другая эгейская цивилизация - собственно кипрская, которая в своем искусстве очень перекликается с кикладской. Киклады и киприоты были соседями и тесно взаимодействовали, поэтому визуальная философия у них схожая.
Я выждал момент и пошел. Организовали всё замечательно. Под экспозицию выделили четыре отдельных зала с хорошим освещением, со справочной информацией на английском. А еще все экспонаты выставили в стеклянные кубы так, чтобы их можно было осматривать со всех сторон.
Привезли много всего - статуэток, ваз, амфор и прочей керамики, и поставили в диалог с Пикассо - его керамикой, но еще графикой и оттисками.
В таком диалоге основная идея выглядит еще более ясно. Перед нами искусство вне времени, вне контекста, то есть подлинное, буквально вышедшее из земли, древнее, первобытное, корневое, к которому Пикассо стремился, но не в виде простого повторения, а в виде осмысления и прикосновения к этим самым корням. Именно поэтому он великий художник. Потому что в искусстве своем дошел до сути, а не просто красиво рисовал, чего многие так требуют от художника.
Мое любимое - это вазы с осьминогами, такими живыми и угарными, что просто невозможно не умиляться. Никогда не забуду эти вазы. Пикассо на этот мотив создал свою тарелку с осьминогом, и тоже это у него получилось. Притом не просто повторить, а именно переосмыслить, создав вневременное искусство сегодняшнего дня. Я бы с такой тарелки ел с превеликим удовольствием.
И даже если совсем не думать и не искать никаких параллелей, все это просто очень красиво и непосредственно. Некоторые статуэтки настолько забавные, что хочется немедленно ими начать обладать, трогать, рассматривать долго и тщательно. Хочется вступить с ними в интимную связь.
Очень советую идти. Смотреть, читать со стен, сравнивать, умиляться. Выставка продлится до 27 августа. Билеты на сайте.
Всё уже придумано до нас!
Скоро годовщина смерти моего дорогого друга Ромы Чудо. Свою третью книгу я посвятил ему. Персонажа Доедателя мы придумали вместе в 2012 году у меня дома, в городе Иркутске, на улице 5-й Армии. Уже тогда у меня появился замысел книги.
Рома и правда был чудом. В том смысле, что чудиком, человеком с другой планеты. Он делал всё по-другому. Музыкант поразительного, необъяснимого таланта. Я никогда не встречал никого, кто бы настолько проникал в суть музыки, кому музыка была так подвластна.
Всю жизнь он писал, не имея никакого оборудования и инструментов. Ничего, кроме компьютера и наушников за 500 рублей. Он создал несколько тысяч музыкальных произведений. Очень многие рэп-артисты, включая ныне весьма знаменитых, пели на его биты. Одна из причин, почему я больше не могу петь рэп-песни, - это то, что у меня больше нет его музыки.
Рома Чудо сыграл огромную роль в формировании моих вкусов. Я познакомился с ним, когда мне было всего 16 лет, я был младшим товарищем. Он показал мне всякую крутую музыку, классный, умный и самобытный хип-хоп. Пока другие рэперы вокруг слушали всякую банальную шляпу типа Касты и группы Крэк, мы слушали Mf Doom, King Geedorah, Madlib и Company Flow. Но не только и даже не столько хип-хоп. Рома показал мне Звуки Му и Петра Мамонова, Александра Лаэртского, группу Поп-Механика и Сергея Курехина, Оргазм Нострадамуса, Хуй Забей, Федора Чистякова и группу Ноль, заебатый джаз. Я до сих пор часто слушаю Thelonious Monk. Этот псих - мой любимый джазмен.
Именно благодаря Роме я никогда не слушал весь этот залупный русский рок про севшую батарейку и осень. Всё это прошло мимо меня, и я очень этому рад. Особенно когда сейчас смотришь на то, что со всеми этими рокерами стало. Вся эта любовь-морковь и «я ломал стекло, как шоколад в руке» казались мне уже тогда ужасной пошлостью, глупостью, переваренным десять раз вторичным калом.
По этой же причине я не смотрел, просто не мог смотреть, всякую хуйню типа Брат 2, потому что Рома приносил мне Ларса Фон Триера, Линча, Алекса ван Вармердама, Аки Каурисмяки и прочий крутой и умный кинематограф, который учил воображать, а не потворствовать вкусам быдла.
Рома говорил, что купить можно всё, даже любовь, но нигде ты не купишь воображение - ни за какое бабло. Рома не терпел тупой и банальной хуйни, повторов, избитых тем и ходов. Во всём искал игры разума, подлинного творчества и этому учил всех, кто был рядом и хотел слушать.
Благодаря Чудику я нашел много прекрасных книг. Именно тогда, захотел писать сам. Он показал мне интеллектуальную, местами абсурдную фантастику – Роберта Шекли, Дугласа Адамса, Айзека Азимова. Я всё это читал взахлеб и потом по ходу жизни много раз перечитывал. И буду перечитывать еще. Моя любимая книга у Шекли – Координаты чудес. Прочтите, если не читали.
Возможно, если бы я не встретил в своё время Чудо, я бы сейчас ходил на концерты Оксимирона, читал книги про Илона Маска и стартапы, пердел на зажигалку и снимал рилсы в тик-ток.
Никто не повлиял на меня так, как Рома. И уже не повлияет.
После его смерти я записал в его честь песню. Не слушал её много лет, а недавно случайно нашел. Позволю себе её выложить.
Рома и правда был чудом. В том смысле, что чудиком, человеком с другой планеты. Он делал всё по-другому. Музыкант поразительного, необъяснимого таланта. Я никогда не встречал никого, кто бы настолько проникал в суть музыки, кому музыка была так подвластна.
Всю жизнь он писал, не имея никакого оборудования и инструментов. Ничего, кроме компьютера и наушников за 500 рублей. Он создал несколько тысяч музыкальных произведений. Очень многие рэп-артисты, включая ныне весьма знаменитых, пели на его биты. Одна из причин, почему я больше не могу петь рэп-песни, - это то, что у меня больше нет его музыки.
Рома Чудо сыграл огромную роль в формировании моих вкусов. Я познакомился с ним, когда мне было всего 16 лет, я был младшим товарищем. Он показал мне всякую крутую музыку, классный, умный и самобытный хип-хоп. Пока другие рэперы вокруг слушали всякую банальную шляпу типа Касты и группы Крэк, мы слушали Mf Doom, King Geedorah, Madlib и Company Flow. Но не только и даже не столько хип-хоп. Рома показал мне Звуки Му и Петра Мамонова, Александра Лаэртского, группу Поп-Механика и Сергея Курехина, Оргазм Нострадамуса, Хуй Забей, Федора Чистякова и группу Ноль, заебатый джаз. Я до сих пор часто слушаю Thelonious Monk. Этот псих - мой любимый джазмен.
Именно благодаря Роме я никогда не слушал весь этот залупный русский рок про севшую батарейку и осень. Всё это прошло мимо меня, и я очень этому рад. Особенно когда сейчас смотришь на то, что со всеми этими рокерами стало. Вся эта любовь-морковь и «я ломал стекло, как шоколад в руке» казались мне уже тогда ужасной пошлостью, глупостью, переваренным десять раз вторичным калом.
По этой же причине я не смотрел, просто не мог смотреть, всякую хуйню типа Брат 2, потому что Рома приносил мне Ларса Фон Триера, Линча, Алекса ван Вармердама, Аки Каурисмяки и прочий крутой и умный кинематограф, который учил воображать, а не потворствовать вкусам быдла.
Рома говорил, что купить можно всё, даже любовь, но нигде ты не купишь воображение - ни за какое бабло. Рома не терпел тупой и банальной хуйни, повторов, избитых тем и ходов. Во всём искал игры разума, подлинного творчества и этому учил всех, кто был рядом и хотел слушать.
Благодаря Чудику я нашел много прекрасных книг. Именно тогда, захотел писать сам. Он показал мне интеллектуальную, местами абсурдную фантастику – Роберта Шекли, Дугласа Адамса, Айзека Азимова. Я всё это читал взахлеб и потом по ходу жизни много раз перечитывал. И буду перечитывать еще. Моя любимая книга у Шекли – Координаты чудес. Прочтите, если не читали.
Возможно, если бы я не встретил в своё время Чудо, я бы сейчас ходил на концерты Оксимирона, читал книги про Илона Маска и стартапы, пердел на зажигалку и снимал рилсы в тик-ток.
Никто не повлиял на меня так, как Рома. И уже не повлияет.
После его смерти я записал в его честь песню. Не слушал её много лет, а недавно случайно нашел. Позволю себе её выложить.
Forwarded from Барселона. Культурное обозрение
Второй раз сходил на выставку «Матисс и его наследие» в CaixaForum. Я обожаю это выставочное пространство.
Во-первых, оно устроено в здании старой фабрики в стиле каталонского модерна, а строил ее один из трех великих архитекторов своей эпохи - Жозеп Пуч-и-Кадафалк. Это типа как Гауди, только Гауди искал будущее архитектуры в природе, а Кадафалк - в архитектуре прошлого.
Во-вторых, большой стакан пива там отпускают за три пятьдесят, что для Барселоны в 2026 году неслыханно дешево.
В-третьих, там есть сад, где можно это самое пиво пить в тени деревьев и настраивать себя на диалог с изящным искусством.
Так я, собственно, и поступил - выпил два стакана пива с большим удовольствием и пошел вступать в диалог, смело, без предубеждений и домыслов, на легких ногах и с открытым сердцем.
Большинство работ привезли из центра Помпиду. Период, который выставка охватывает, - это почти весь XX век. То есть цель выставки - проследить влияние Матисса на всю мировую живопись, которое, безусловно, огромно.
Матисс прожил долгую жизнь и живописал больше 50 лет, пройдя самые разные этапы: от импрессионизма и фовизма до формирования уже собственного стиля, который, конечно, весь заключен в силе цвета и давлении цвета над формой и перспективой.
Если Малевич освобождает цвет от давления предметности всецело, то Матисс возводит цвет на пьедестал и подчиняет ему предмет. В подчинении у цвета предмет теряет свою фетишистскую магию. Матисс расколдовывает мир вещей и говорит нам, что восприятие объекта многажды богаче и интереснее самого объекта (дева тешит до известного предела).
Выставка поделена на 8 секций, где работы самого Матисса стоят рядом с работами других великих художников своего времени, на которых он влиял и которые перенимали его мировоззрение. Например, висят два натюрморта русских авангардистов Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, которые видели Матисса в Москве, в доме у коллекционера Сергея Щукина, который активно покупал Матисса в начале XX века. Благодаря именно ему в Эрмитаже сегодня хранится одна из лучших коллекций художника в мире.
Было очень приятно видеть работы Альбера Марке, друга Матисса. Его нечасто где увидишь, а вместе с тем это очень интересный художник, которого тоже много в Эрмитаже. Я, когда жил в Петербурге, иногда прогуливал работу и сбегал смотреть на Марке. В его красках растворялась моя тоска и скука от бесполезной и тупой деятельности за компьютером, которой я всю жизнь вынужден заниматься. То есть его краски такие яркие, что способны поглотить весь морок и щелочь нашей жизни и ни капли не померкнуть, не потускнеть и не потерять цвета.
Так Матисс влиял на современников. И влияние это можно четко видеть и отслеживать от эпохи к эпохе, от самого начала XX века до уже совсем современного искусства, в значении contemporary, а не modern.
Из интересного еще привезли пару работ Франтишека Купки, Пикассо и, что поразительно, абстрактную живопись самого влиятельного архитектора XX века Ле Корбюзье. Особенно на такую живопись приятно смотреть, будучи пьяным.
Заметками на полях скажу, что Матисс - евангелист нежно-голубого. Ни у кого больше нет таких оттенков, да что там - в природе такого не встретишь. Только ради одного этого стоит идти на выставку.
Которая продлится до 16 августа. Билеты на сайте.
Во-первых, оно устроено в здании старой фабрики в стиле каталонского модерна, а строил ее один из трех великих архитекторов своей эпохи - Жозеп Пуч-и-Кадафалк. Это типа как Гауди, только Гауди искал будущее архитектуры в природе, а Кадафалк - в архитектуре прошлого.
Во-вторых, большой стакан пива там отпускают за три пятьдесят, что для Барселоны в 2026 году неслыханно дешево.
В-третьих, там есть сад, где можно это самое пиво пить в тени деревьев и настраивать себя на диалог с изящным искусством.
Так я, собственно, и поступил - выпил два стакана пива с большим удовольствием и пошел вступать в диалог, смело, без предубеждений и домыслов, на легких ногах и с открытым сердцем.
Большинство работ привезли из центра Помпиду. Период, который выставка охватывает, - это почти весь XX век. То есть цель выставки - проследить влияние Матисса на всю мировую живопись, которое, безусловно, огромно.
Матисс прожил долгую жизнь и живописал больше 50 лет, пройдя самые разные этапы: от импрессионизма и фовизма до формирования уже собственного стиля, который, конечно, весь заключен в силе цвета и давлении цвета над формой и перспективой.
Если Малевич освобождает цвет от давления предметности всецело, то Матисс возводит цвет на пьедестал и подчиняет ему предмет. В подчинении у цвета предмет теряет свою фетишистскую магию. Матисс расколдовывает мир вещей и говорит нам, что восприятие объекта многажды богаче и интереснее самого объекта (дева тешит до известного предела).
Выставка поделена на 8 секций, где работы самого Матисса стоят рядом с работами других великих художников своего времени, на которых он влиял и которые перенимали его мировоззрение. Например, висят два натюрморта русских авангардистов Натальи Гончаровой и Михаила Ларионова, которые видели Матисса в Москве, в доме у коллекционера Сергея Щукина, который активно покупал Матисса в начале XX века. Благодаря именно ему в Эрмитаже сегодня хранится одна из лучших коллекций художника в мире.
Было очень приятно видеть работы Альбера Марке, друга Матисса. Его нечасто где увидишь, а вместе с тем это очень интересный художник, которого тоже много в Эрмитаже. Я, когда жил в Петербурге, иногда прогуливал работу и сбегал смотреть на Марке. В его красках растворялась моя тоска и скука от бесполезной и тупой деятельности за компьютером, которой я всю жизнь вынужден заниматься. То есть его краски такие яркие, что способны поглотить весь морок и щелочь нашей жизни и ни капли не померкнуть, не потускнеть и не потерять цвета.
Так Матисс влиял на современников. И влияние это можно четко видеть и отслеживать от эпохи к эпохе, от самого начала XX века до уже совсем современного искусства, в значении contemporary, а не modern.
Из интересного еще привезли пару работ Франтишека Купки, Пикассо и, что поразительно, абстрактную живопись самого влиятельного архитектора XX века Ле Корбюзье. Особенно на такую живопись приятно смотреть, будучи пьяным.
Заметками на полях скажу, что Матисс - евангелист нежно-голубого. Ни у кого больше нет таких оттенков, да что там - в природе такого не встретишь. Только ради одного этого стоит идти на выставку.
Которая продлится до 16 августа. Билеты на сайте.