Из истории городских сумасшедших
Седой
O tempora, o mores!
Седой жил в четвертом подъезде, на первом этаже. Он утверждал, что является посланником Бога, что раньше был вором в законе, и его короновал Япончик, но потом Бог повелел ему ехать в Братск продавать телевизоры.
На рынке Инва у него, в пролете лестницы на второй этаж, был небольшой закуток, угол, в котором он выставлял на продажу телевизоры и видеомагнитофоны. Телевизоры стояли друг на друге пирамидой, потому что закуток был небольшой. Там помещалось шесть телевизоров: три в основании, самые большие, затем два посередине, среднего размера, а наверху, как вишенка на торте, маленькая видеодвойка.
Мы с другими детьми ходили смотреть то, что Седой включал на этих телевизорах. Это были в основном боевики, но иногда мультики.
У меня дома не было видеомагнитофона, да и телевизор тоже был с переменным успехом. Например, вначале был цветной и японский, а потом советский и черно-белый. Жизненные перипетии!
Черно-белый телевизор — это ужас, мрак. Особенно в детстве, когда показывают мультики от студии Дисней, яркие и цветные. У других детей были игровые приставки, кассеты с фильмом “Кровавый спорт”, а мне, чтобы переключиться с первого на второй канал, надо было вставать и крутить массивную ручку для переключения. Чтобы попасть на передачу “Слово пастыря” или “Играй, гармонь”, а потом вернуться на передачу “Парламентский час”.
Несмотря на то, что Седой, по велению Бога, больше не был вором в законе, а был продавцом телевизоров, вел он себя так, как будто до сих пор являлся вором в законе. Он важно ходил, носил дубленку, шапку-формовку, крутил четки, сплетенные из трубочек, через которые ставят капельницу, и говорил на фене. По крайней мере, с детьми.
От Седого я узнал еще в 9 лет, как правильно петушить мужика в тюрьме. Надо дать ему банку сгущенки и пачку сигарет, иначе сфинктер у него не разожмется. Насилие, мол, это плохо, а хорошего петуха берут лаской, – наставлял Седой и улыбался.
Он нам постоянно рассказывал про свои славные подвиги прошлого, про преступный мир, понятия и законы тюрьмы, а однажды в лесу показал хуй. Был он уже не молод, что понятно из его прозвища, а как его звали по-настоящему, я не знаю и знать не хочу. Зачем он показал нам хуй, я тоже не понимаю.
Седой говорил, что если у нас будут проблемы, то он их решит. Говорил, что мы его молодые, что на самом деле он присматривает за нашим двором и за всем Братском, и об этом докладывает напрямую Япончику и Богу. И про нас тоже обещал замолвить словечко.
Не знаю уж, Богу или Япончику.
Как-то раз Седой совсем выжил из ума. Он вышел на улицу с ружьем и начал стрелять куда глаза глядят. Весь двор переполошил. Мама загнала меня домой, я даже понять ничего не успел, и мы смотрели с балкона, как Седой в одних трусах бегает по двору, орет что-то и стреляет из ружья.
Потом приехал ОМОН, и Седому мощно вломили пизды, а затем положили в психушку.
Там он и помер.
На всё воля божья, хули тут скажешь.
Седой
O tempora, o mores!
Седой жил в четвертом подъезде, на первом этаже. Он утверждал, что является посланником Бога, что раньше был вором в законе, и его короновал Япончик, но потом Бог повелел ему ехать в Братск продавать телевизоры.
На рынке Инва у него, в пролете лестницы на второй этаж, был небольшой закуток, угол, в котором он выставлял на продажу телевизоры и видеомагнитофоны. Телевизоры стояли друг на друге пирамидой, потому что закуток был небольшой. Там помещалось шесть телевизоров: три в основании, самые большие, затем два посередине, среднего размера, а наверху, как вишенка на торте, маленькая видеодвойка.
Мы с другими детьми ходили смотреть то, что Седой включал на этих телевизорах. Это были в основном боевики, но иногда мультики.
У меня дома не было видеомагнитофона, да и телевизор тоже был с переменным успехом. Например, вначале был цветной и японский, а потом советский и черно-белый. Жизненные перипетии!
Черно-белый телевизор — это ужас, мрак. Особенно в детстве, когда показывают мультики от студии Дисней, яркие и цветные. У других детей были игровые приставки, кассеты с фильмом “Кровавый спорт”, а мне, чтобы переключиться с первого на второй канал, надо было вставать и крутить массивную ручку для переключения. Чтобы попасть на передачу “Слово пастыря” или “Играй, гармонь”, а потом вернуться на передачу “Парламентский час”.
Несмотря на то, что Седой, по велению Бога, больше не был вором в законе, а был продавцом телевизоров, вел он себя так, как будто до сих пор являлся вором в законе. Он важно ходил, носил дубленку, шапку-формовку, крутил четки, сплетенные из трубочек, через которые ставят капельницу, и говорил на фене. По крайней мере, с детьми.
От Седого я узнал еще в 9 лет, как правильно петушить мужика в тюрьме. Надо дать ему банку сгущенки и пачку сигарет, иначе сфинктер у него не разожмется. Насилие, мол, это плохо, а хорошего петуха берут лаской, – наставлял Седой и улыбался.
Он нам постоянно рассказывал про свои славные подвиги прошлого, про преступный мир, понятия и законы тюрьмы, а однажды в лесу показал хуй. Был он уже не молод, что понятно из его прозвища, а как его звали по-настоящему, я не знаю и знать не хочу. Зачем он показал нам хуй, я тоже не понимаю.
Седой говорил, что если у нас будут проблемы, то он их решит. Говорил, что мы его молодые, что на самом деле он присматривает за нашим двором и за всем Братском, и об этом докладывает напрямую Япончику и Богу. И про нас тоже обещал замолвить словечко.
Не знаю уж, Богу или Япончику.
Как-то раз Седой совсем выжил из ума. Он вышел на улицу с ружьем и начал стрелять куда глаза глядят. Весь двор переполошил. Мама загнала меня домой, я даже понять ничего не успел, и мы смотрели с балкона, как Седой в одних трусах бегает по двору, орет что-то и стреляет из ружья.
Потом приехал ОМОН, и Седому мощно вломили пизды, а затем положили в психушку.
Там он и помер.
На всё воля божья, хули тут скажешь.
1
Из истории городских сумасшедших
«И сказал им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков».
Продавец рыбок
Продавец рыбок жил в Падуне. Попрошу не путать с Падуей. Падуя – то в Италии, где Капелла Скровеньи, в которой знаменитые фрески Джотто. А Падун – это в Братске, в сибирской тайге, поселок, состоящий сплошь из двухэтажных деревянных домов. Иной раз сугроб выше.
В одном из таких домов жил продавец рыбок, звали его Борода. Борода у него и правда была огромная. Тут никаких сюрпризов.
Дом стоял прямо напротив остановки. Особенно ветхий и покосившийся. Полы в нем были выкрашены бордовым цветом, а половицы проваливались от каждого шага. Жил он на первом этаже. Телефона у Бороды не было, поэтому ехать приходилось без предварительной договоренности, но он всегда был дома.
Его двухкомнатная квартира была заставлена аквариумами от пола и до потолка. Даже на кухне и в ванной стояли аквариумы. Борода был аквариумистом, как вы могли уже догадаться, и совершенным отшельником. Он говорил, что люди – это говно, а рыбки – это души тех людей, которые при жизни говном стать не успели. И он о таких людях-рыбках заботится.
Жены у Бороды не было, и детей тоже. Только рыбки. А гостей он не принимал, только детей.
Мы ездили к Бороде менять продукты питания на рыбок. Потому что:
Поэтому существовала такая схема: берешь дома продукты, какие даст мать, отвозишь к Бороде, он оценивает продукты в рыбках, тритончиках и водорослях, и всем заебись.
Продукты были самые базовые, как вы можете себе представить: сахар, макароны, маргарин, картошка. Я вообще уже только когда в университете отучился, узнал, что есть, допустим, какие-то другие соусы, кроме майонеза и кетчупа. А когда впервые в жизни увидел устрицу, думал, что ее едят целиком.
Борода устриц тоже не ел и не разводил, но имел такие познания в разведении рыб, что про него даже писали в газете «Братский лесохимик». Это был центральный орган печати, не обращайте внимания на название. Про меня, кстати, в этой газете тоже писали несколько лет спустя, обвиняя в фашизме, потому что мой ебанутый друг Саша Скул начал орать «Зиг хайль!» на рэп-фестивале «Транзит» во время нашего выступления и приветствовать публику по-римски. Да размашисто так – от бедра.
Статья называлась «Фашизм поднимает голову в Братске».
Но это было потом. А пока, значит, стою я – маленький, выложил на стол продукты, Борода их оценивает. Потом мы идем к аквариумам выбирать бартер.
Сквозь аквариумы приходилось буквально протискиваться. Их было очень много. Аквариумы Борода сам клеил, и компрессоры для аэрации делал сам, и червей разводил на корм, и вообще всё. Мне он однажды сказал, что хотел бы тоже стать рыбкой, а не жить в Падуне и меняться продуктами с детьми, чтобы не сдохнуть с голоду.
Рыбу он, кстати, не ел ни в каком виде. Даже селедку. А еще к нему можно было привезти больную рыбку, и он ее лечил, и за это не брал никаких продуктов.
Однажды мы приехали к Бороде с моим товарищем по прозвищу Гмырь (это только в кино у пацанов бывают кликухи вроде Турбо или Адидас). Бороды дома не было. Вместо него нам открыл дверь какой-то алкаш с опухшим лицом и лишайной головой. Он выглядел очень пугающе и заставлял нас сбегать ему за спиртом. Мы прошли на кухню. Там был ужасный кавардак, кругом стояли бутылки от спирта, пахло жареной рыбой. Я запомнил это на всю жизнь. А потом этот бич снял штаны и показал нам хуй.
Я клянусь, я не знаю, как это работает и почему это так устроено, но в детстве как минимум три взрослых мужика показали мне хуй. Я думаю, что есть женщины в моем возрасте, которым хуй меньше показывали, чем мне. Ну, замужние там, верные или очень уж некрасивые. Всякое ведь бывает.
Так или иначе, мы сбежали из квартиры, а потом мой дядя-наркоман украл у меня аквариум, и я больше никогда не ездил к Бороде. У меня есть подозрение, что тот алкаш с хуем его убил.
Но это только лишь догадки.
«И сказал им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков».
Продавец рыбок
Продавец рыбок жил в Падуне. Попрошу не путать с Падуей. Падуя – то в Италии, где Капелла Скровеньи, в которой знаменитые фрески Джотто. А Падун – это в Братске, в сибирской тайге, поселок, состоящий сплошь из двухэтажных деревянных домов. Иной раз сугроб выше.
В одном из таких домов жил продавец рыбок, звали его Борода. Борода у него и правда была огромная. Тут никаких сюрпризов.
Дом стоял прямо напротив остановки. Особенно ветхий и покосившийся. Полы в нем были выкрашены бордовым цветом, а половицы проваливались от каждого шага. Жил он на первом этаже. Телефона у Бороды не было, поэтому ехать приходилось без предварительной договоренности, но он всегда был дома.
Его двухкомнатная квартира была заставлена аквариумами от пола и до потолка. Даже на кухне и в ванной стояли аквариумы. Борода был аквариумистом, как вы могли уже догадаться, и совершенным отшельником. Он говорил, что люди – это говно, а рыбки – это души тех людей, которые при жизни говном стать не успели. И он о таких людях-рыбках заботится.
Жены у Бороды не было, и детей тоже. Только рыбки. А гостей он не принимал, только детей.
Мы ездили к Бороде менять продукты питания на рыбок. Потому что:
А) у нас не было денег
Б) у Бороды не было денег
Поэтому существовала такая схема: берешь дома продукты, какие даст мать, отвозишь к Бороде, он оценивает продукты в рыбках, тритончиках и водорослях, и всем заебись.
Продукты были самые базовые, как вы можете себе представить: сахар, макароны, маргарин, картошка. Я вообще уже только когда в университете отучился, узнал, что есть, допустим, какие-то другие соусы, кроме майонеза и кетчупа. А когда впервые в жизни увидел устрицу, думал, что ее едят целиком.
Борода устриц тоже не ел и не разводил, но имел такие познания в разведении рыб, что про него даже писали в газете «Братский лесохимик». Это был центральный орган печати, не обращайте внимания на название. Про меня, кстати, в этой газете тоже писали несколько лет спустя, обвиняя в фашизме, потому что мой ебанутый друг Саша Скул начал орать «Зиг хайль!» на рэп-фестивале «Транзит» во время нашего выступления и приветствовать публику по-римски. Да размашисто так – от бедра.
Статья называлась «Фашизм поднимает голову в Братске».
Но это было потом. А пока, значит, стою я – маленький, выложил на стол продукты, Борода их оценивает. Потом мы идем к аквариумам выбирать бартер.
Сквозь аквариумы приходилось буквально протискиваться. Их было очень много. Аквариумы Борода сам клеил, и компрессоры для аэрации делал сам, и червей разводил на корм, и вообще всё. Мне он однажды сказал, что хотел бы тоже стать рыбкой, а не жить в Падуне и меняться продуктами с детьми, чтобы не сдохнуть с голоду.
Рыбу он, кстати, не ел ни в каком виде. Даже селедку. А еще к нему можно было привезти больную рыбку, и он ее лечил, и за это не брал никаких продуктов.
Однажды мы приехали к Бороде с моим товарищем по прозвищу Гмырь (это только в кино у пацанов бывают кликухи вроде Турбо или Адидас). Бороды дома не было. Вместо него нам открыл дверь какой-то алкаш с опухшим лицом и лишайной головой. Он выглядел очень пугающе и заставлял нас сбегать ему за спиртом. Мы прошли на кухню. Там был ужасный кавардак, кругом стояли бутылки от спирта, пахло жареной рыбой. Я запомнил это на всю жизнь. А потом этот бич снял штаны и показал нам хуй.
Я клянусь, я не знаю, как это работает и почему это так устроено, но в детстве как минимум три взрослых мужика показали мне хуй. Я думаю, что есть женщины в моем возрасте, которым хуй меньше показывали, чем мне. Ну, замужние там, верные или очень уж некрасивые. Всякое ведь бывает.
Так или иначе, мы сбежали из квартиры, а потом мой дядя-наркоман украл у меня аквариум, и я больше никогда не ездил к Бороде. У меня есть подозрение, что тот алкаш с хуем его убил.
Но это только лишь догадки.
12
Мистер Мишлен
В соседнем дворе, в точно таком же, как наш, доме жил-был один очень толстый пацан. Он был румяный, моложаво толстый, и жир его был такой веселенький, оптимистичный, даже, я бы сказал, задорный, практически живущий своей волей. Пацан был словно сделан из маршмеллоу и походил на талисман компании Мишлен. Он важно, медленно расхаживал по улицам и орал. Орал всякую несуразицу. Говорил он как-то с трудом, как будто ему давалось это непросто, а вот орал запросто.
Однажды, когда мы с пацанами играли на гравийке в баскетбол, без кольца, без поля и без мяча, наш двор пронзил звериный вопль, инфернального характера крик. Такой крик издают люди, которых пытает Инквизиция. Мы все переполошились и побежали на звук этого душераздирающего крика, к его источнику, которым был сумасшедший толстяк. Давайте называть его Мистер Мишлен, потому что, как его звали на самом деле, никто уже не помнит и никогда не вспомнит.
Мистер Мишлен стоял у заброшенной голубятни в одних трусах и выл, как будто его подняли на дыбу. Мы долго расспрашивали его, в чем дело, но он, как ни порывался, не мог произнести ни слова. Открывал рот, а оттуда только вырывались стон и крик, вой и визг. Тогда один пацан по прозвищу Барабан дал Мистеру Мишлену затрещину, да такой силы, что весь жир на его теле пришел в движение. Толстяк упал и остался сидеть, рыдая еще пуще прежнего.
Через некоторое время к нему вернулся дар речи. Но как сказать дар. Даром это назвать сложно, однако некоторые слова он смог членораздельно произнести. Он продолжал рыдать, и сквозь рыдания мы могли различить одно имя - Диана. Наш пацанский совет стал думать, кто у нас на микрорайоне Диана, но у нас таких не было. Была девочка Даша в 4 подъезде, но ее еще прошлым летом убило на даче током.
Толстяк не унимался: «Диана», кричал он, «Диана». Потом пошли и другие слова: «Принцесса моя». Стало совсем ничего не понятно. Принцесс у нас на микрорайоне не было точно, ни среди живых, ни в стане почивших. Тогда Барабан сказал:
– Если ты, толстый пидорас, сейчас не заткнешь ебало, я тебе уши отрежу, - и достал нож-складишок.
Мишлен немного успокоился, но продолжал скулить.
Оказалось, что сокрушался он о принцессе Диане Спенсер, которая погибла недавно в Париже, разбившись на машине вместе со своим любовником.
Барабан так и опешил, что выронил на песок нож и тоже заорал:
– Тебе какое дело до принцессы, толстомордый?
Тогда Мишлен рассказал нам, как принцесса Диана приезжала к нему в Братск и он ее ебал за гаражами на Правом Берегу. Что у них, дескать, была любовь и она собиралась забрать его жить в Англию. Барабан дал еще одну затрещину Мишлену. Тот опять завыл.
Мишлен был приемным ребенком. Правда, не совсем ребенком. Сложно сказать, сколько ему лет, но, скажем так, явно не восемь. Скорей восемнадцать.
Я много лет спустя в Париже оказался, волею случая, на том самом месте, где разбилась принцесса Диана. Случайно набрел и видел цветы, вспомнил и эту историю. Барабан на тот момент уже умер, повесился. Толстяк Мишлен тоже умер, и усыновившая его мать тоже умерла, а я стоял и думал о них. О том, как многое в этом мире проходит бесследно. Ведь никто никогда не вспомнит Мишлена, никто ему не установит памятной таблички, не принесет цветов.
Тогда решил сделать этот цикл, про сирых, убогих и сумасшедших. Тех, кому в жизни не повезло, кто не видел никаких Парижей и никаких Диан никогда не ебал, ни на правом берегу, ни на левом, кто повис в лимбе и там висел, пока не кончился. Кто родился и сгинул, и ничего после себя не оставил.
Но ведь может быть и так, что через тысячи лет где-то всплывут мои тексты (неисповедимы пути судьбы), и будут люди будущего пытаться по косточке восстановить скелет динозавра. И думать, что это был за город такой, Братск, тысячи лет назад в сибирской тайге, и что за странные люди его населяли.
И будет в вечности, запертым в текст, Седой продавать на Инве телевизоры, Грязный Гарри читать книги, Вальдемар кричать в радиоэфире скабрезности, Борода менять червей на еду, а Мистер Мишлен сокрушаться, сидя задницей в луже, о смерти английской принцессы.
В соседнем дворе, в точно таком же, как наш, доме жил-был один очень толстый пацан. Он был румяный, моложаво толстый, и жир его был такой веселенький, оптимистичный, даже, я бы сказал, задорный, практически живущий своей волей. Пацан был словно сделан из маршмеллоу и походил на талисман компании Мишлен. Он важно, медленно расхаживал по улицам и орал. Орал всякую несуразицу. Говорил он как-то с трудом, как будто ему давалось это непросто, а вот орал запросто.
Однажды, когда мы с пацанами играли на гравийке в баскетбол, без кольца, без поля и без мяча, наш двор пронзил звериный вопль, инфернального характера крик. Такой крик издают люди, которых пытает Инквизиция. Мы все переполошились и побежали на звук этого душераздирающего крика, к его источнику, которым был сумасшедший толстяк. Давайте называть его Мистер Мишлен, потому что, как его звали на самом деле, никто уже не помнит и никогда не вспомнит.
Мистер Мишлен стоял у заброшенной голубятни в одних трусах и выл, как будто его подняли на дыбу. Мы долго расспрашивали его, в чем дело, но он, как ни порывался, не мог произнести ни слова. Открывал рот, а оттуда только вырывались стон и крик, вой и визг. Тогда один пацан по прозвищу Барабан дал Мистеру Мишлену затрещину, да такой силы, что весь жир на его теле пришел в движение. Толстяк упал и остался сидеть, рыдая еще пуще прежнего.
Через некоторое время к нему вернулся дар речи. Но как сказать дар. Даром это назвать сложно, однако некоторые слова он смог членораздельно произнести. Он продолжал рыдать, и сквозь рыдания мы могли различить одно имя - Диана. Наш пацанский совет стал думать, кто у нас на микрорайоне Диана, но у нас таких не было. Была девочка Даша в 4 подъезде, но ее еще прошлым летом убило на даче током.
Толстяк не унимался: «Диана», кричал он, «Диана». Потом пошли и другие слова: «Принцесса моя». Стало совсем ничего не понятно. Принцесс у нас на микрорайоне не было точно, ни среди живых, ни в стане почивших. Тогда Барабан сказал:
– Если ты, толстый пидорас, сейчас не заткнешь ебало, я тебе уши отрежу, - и достал нож-складишок.
Мишлен немного успокоился, но продолжал скулить.
Оказалось, что сокрушался он о принцессе Диане Спенсер, которая погибла недавно в Париже, разбившись на машине вместе со своим любовником.
Барабан так и опешил, что выронил на песок нож и тоже заорал:
– Тебе какое дело до принцессы, толстомордый?
Тогда Мишлен рассказал нам, как принцесса Диана приезжала к нему в Братск и он ее ебал за гаражами на Правом Берегу. Что у них, дескать, была любовь и она собиралась забрать его жить в Англию. Барабан дал еще одну затрещину Мишлену. Тот опять завыл.
Мишлен был приемным ребенком. Правда, не совсем ребенком. Сложно сказать, сколько ему лет, но, скажем так, явно не восемь. Скорей восемнадцать.
Я много лет спустя в Париже оказался, волею случая, на том самом месте, где разбилась принцесса Диана. Случайно набрел и видел цветы, вспомнил и эту историю. Барабан на тот момент уже умер, повесился. Толстяк Мишлен тоже умер, и усыновившая его мать тоже умерла, а я стоял и думал о них. О том, как многое в этом мире проходит бесследно. Ведь никто никогда не вспомнит Мишлена, никто ему не установит памятной таблички, не принесет цветов.
Тогда решил сделать этот цикл, про сирых, убогих и сумасшедших. Тех, кому в жизни не повезло, кто не видел никаких Парижей и никаких Диан никогда не ебал, ни на правом берегу, ни на левом, кто повис в лимбе и там висел, пока не кончился. Кто родился и сгинул, и ничего после себя не оставил.
Но ведь может быть и так, что через тысячи лет где-то всплывут мои тексты (неисповедимы пути судьбы), и будут люди будущего пытаться по косточке восстановить скелет динозавра. И думать, что это был за город такой, Братск, тысячи лет назад в сибирской тайге, и что за странные люди его населяли.
И будет в вечности, запертым в текст, Седой продавать на Инве телевизоры, Грязный Гарри читать книги, Вальдемар кричать в радиоэфире скабрезности, Борода менять червей на еду, а Мистер Мишлен сокрушаться, сидя задницей в луже, о смерти английской принцессы.
26
Мой старый блокнот. Записано от руки.
Иркутск. Макс Фриш
Мы ввалились ко мне в квартиру на 5-й Армии. В самом центре Иркутска – окнами на улицу Гашека.
Я, кто-то ещё и два гражданина Швейцарии. Кто еще? Не знаю. В основном все люди пьяные, другие ко мне почти не ходили. Весь день до этого мы пили водку в районе центрального рынка, в китайской грязной чуфальне. Отвратительное место, ужасная антисанитария. Туалет на улице. Из сантехники только дырка в земле. Зимой намерзало. На полке рядом с соевым соусом стоял дихлофос. Зато цены не гнули.
Мы сидели за большим круглым столом и пили китайскую водку из пакетов, как от молока. Только один из швейцарцев не пил, но по нему было видно, что хотел. Думаю, они договорились пить по очереди, чтобы друг за другом присматривать.
Василий Федоров рассказывал про баллистические ракеты. Яша говорил, что его зовут Джейкоб.
Везде вокруг от чуфаньки и до самого моего дома была грязь и разруха. Грязь в том смысле, что действительно грязь, то есть земля, размешанная с водой. С хлюпом. Покосившиеся деревянные дома, кое-что сожжено, пыльно, ветер носит обертки. У меня на зубах хрустит.
Когда мы ввалились ко мне, тот, что не пил, сразу подошёл к библиотеке, а там книг от пола до потолка. “Не может быть,” — заорал он, — “Макс Фриш!” Он схватил книгу и давай с ней фотографироваться и орать, как ошалелый. Он говорил, что не может такого быть, чтобы кто-то читал в Сибири Макса Фриша, дескать у него дед с ним знался. Я на эти слова только махнул рукой и пошёл спать.
Во сне я тонул в зыбучих песках.
Иркутск. Макс Фриш
Мы ввалились ко мне в квартиру на 5-й Армии. В самом центре Иркутска – окнами на улицу Гашека.
Я, кто-то ещё и два гражданина Швейцарии. Кто еще? Не знаю. В основном все люди пьяные, другие ко мне почти не ходили. Весь день до этого мы пили водку в районе центрального рынка, в китайской грязной чуфальне. Отвратительное место, ужасная антисанитария. Туалет на улице. Из сантехники только дырка в земле. Зимой намерзало. На полке рядом с соевым соусом стоял дихлофос. Зато цены не гнули.
Мы сидели за большим круглым столом и пили китайскую водку из пакетов, как от молока. Только один из швейцарцев не пил, но по нему было видно, что хотел. Думаю, они договорились пить по очереди, чтобы друг за другом присматривать.
Василий Федоров рассказывал про баллистические ракеты. Яша говорил, что его зовут Джейкоб.
Везде вокруг от чуфаньки и до самого моего дома была грязь и разруха. Грязь в том смысле, что действительно грязь, то есть земля, размешанная с водой. С хлюпом. Покосившиеся деревянные дома, кое-что сожжено, пыльно, ветер носит обертки. У меня на зубах хрустит.
Когда мы ввалились ко мне, тот, что не пил, сразу подошёл к библиотеке, а там книг от пола до потолка. “Не может быть,” — заорал он, — “Макс Фриш!” Он схватил книгу и давай с ней фотографироваться и орать, как ошалелый. Он говорил, что не может такого быть, чтобы кто-то читал в Сибири Макса Фриша, дескать у него дед с ним знался. Я на эти слова только махнул рукой и пошёл спать.
Во сне я тонул в зыбучих песках.
2
Мой старый блокнот. Записано от руки.
Братск. Мёртвые
Я сидел дома и клеил модель фирмы “Звезда”. Самолёт “Стелс”, его мне купила мама за 50 рублей у друга моего дяди по прозвищу Фитиль. И мой дядя, и Фитиль были наркоманами и постоянно находились в поисках опиоидов. Фитиль украл самолёт “Стелс” в магазине под названием “Каскад”. Там этот самолёт стоил 370 рублей. Я это точно знал, я знал все сборные модели в нашем посёлке и цены на них. Вот сидел я и клеил модель самолета. Было уже лето, ко мне кто-то зашёл домой — тогда телефонов не было сотовых. Кажется, Жадный зашёл, говорит: “Собирайся скорей, там с четырнадцатиэтажки девка какая-то спрыгнула, мозги по асфальту размазала”.
Когда мы пришли, я увидел лежащую молодую девушку, она была накрыта белой простыней. На ней лежал её отец. Обняв труп, он не двинулся и не произнёс ни звука за все время, пока я стоял там в толпе зевак. Более двух часов. Он как будто бы умер вместе с ней.
Братск. Мёртвые
Я сидел дома и клеил модель фирмы “Звезда”. Самолёт “Стелс”, его мне купила мама за 50 рублей у друга моего дяди по прозвищу Фитиль. И мой дядя, и Фитиль были наркоманами и постоянно находились в поисках опиоидов. Фитиль украл самолёт “Стелс” в магазине под названием “Каскад”. Там этот самолёт стоил 370 рублей. Я это точно знал, я знал все сборные модели в нашем посёлке и цены на них. Вот сидел я и клеил модель самолета. Было уже лето, ко мне кто-то зашёл домой — тогда телефонов не было сотовых. Кажется, Жадный зашёл, говорит: “Собирайся скорей, там с четырнадцатиэтажки девка какая-то спрыгнула, мозги по асфальту размазала”.
Когда мы пришли, я увидел лежащую молодую девушку, она была накрыта белой простыней. На ней лежал её отец. Обняв труп, он не двинулся и не произнёс ни звука за все время, пока я стоял там в толпе зевак. Более двух часов. Он как будто бы умер вместе с ней.
2
Мой старый блокнот. Записано от руки.
Санкт-Петербург. Налоги
Я сидел в кабинете юриста по имени Валентин Попеску, в удобном кресле и пил воду. Валентин Попеску казался чрезвычайно галантным дельцом. Мне кажется, для него очень подходит слово “делец”, “стряпчий”. Я решил, что буду доверять каждому сказанному им слову. У стряпчего Попеску был сделан маникюр, такой, что комар носа не подточит, а на руке болтались дорогие часы. Я консультировался о международном налогообложении: как бы так изловчиться, чтобы не платить налоги вовсе и желательно ещё и нигде.
Если 181 день в году провести за границей (или 182, не помню точно), то перестанешь быть налоговым резидентом Российской Федерации. Может быть даже 183. Плюс-минус туда-сюда два дня, короче.
Семён Попеску что-то говорил мне, жестикулируя ухоженными руками.
Сколько дней вы провели не на территории Российской Федерации в прошлом году?
Я старался быть весь во внимании. Меня слепило солнце, которое вдруг появилось из-за туч и светило в окно юриста Семёна Попеску. В Санкт-Петербурге, в мае две тысячи семнадцатого года. Я щурился и меня сморило. Закон о контролируемых иностранных организациях, транзакции, которые не облагаются налогами.. аудит..
Обрывки фраз ещё достигали меня, но уже ничего для меня не значили. Теперь уже я только и делал, что вспоминал дни, проведённые на море в любви и с потресканными от белого вина губами.
Санкт-Петербург. Налоги
Я сидел в кабинете юриста по имени Валентин Попеску, в удобном кресле и пил воду. Валентин Попеску казался чрезвычайно галантным дельцом. Мне кажется, для него очень подходит слово “делец”, “стряпчий”. Я решил, что буду доверять каждому сказанному им слову. У стряпчего Попеску был сделан маникюр, такой, что комар носа не подточит, а на руке болтались дорогие часы. Я консультировался о международном налогообложении: как бы так изловчиться, чтобы не платить налоги вовсе и желательно ещё и нигде.
Если 181 день в году провести за границей (или 182, не помню точно), то перестанешь быть налоговым резидентом Российской Федерации. Может быть даже 183. Плюс-минус туда-сюда два дня, короче.
Семён Попеску что-то говорил мне, жестикулируя ухоженными руками.
Сколько дней вы провели не на территории Российской Федерации в прошлом году?
Я старался быть весь во внимании. Меня слепило солнце, которое вдруг появилось из-за туч и светило в окно юриста Семёна Попеску. В Санкт-Петербурге, в мае две тысячи семнадцатого года. Я щурился и меня сморило. Закон о контролируемых иностранных организациях, транзакции, которые не облагаются налогами.. аудит..
Обрывки фраз ещё достигали меня, но уже ничего для меня не значили. Теперь уже я только и делал, что вспоминал дни, проведённые на море в любви и с потресканными от белого вина губами.
2
Вильнос. Банк
Я приехал в Вильнюс, открывать счёт в банке. Самолет был такой маленький, что я выходя ударился о борт головой. Стояло лето, но какое-то холодное, вообще, холодный был год, везде тогда было холодно. Я подумал, что открою счёт завтра, а сегодня выпью. Пошёл, взял вина. Ходил, пил, сидел на террасах и там тоже пил вино, правда, в куртке. Ходил в Республику Ужупис и читал их конституцию.
Там записано: “Каждый имеет право любить”.
А ещё, что собака имеет право быть собакой.
Когда я был маленький, меня возила на санках собака в детский сад. Её звали Берта. Потом позже у нас появилась собака по имени Гита. Её отдали, потому что её было нечем кормить.
Я напился и запутался в себе. Сидел около церкви Архангела Михаила прямо на бордюре, шёл противный холодный дождь, у меня была в руках бутылка местного пива, мне отчего-то было тягостно и грустно. Брусчатка сияла и отражала луну, с моих волос стекала вода, я насквозь промок. Рядом со мной орали на русском два каких-то козла.
Я встал резко, потому что они меня заебали, подошёл и крикнул прямо на них тоже на русском языке: “Хули ты орёшь?!”
Один ответил: “Да не орём мы”, — и они ушли, а я остался сидеть под дождём до самого утра. Ждал, пока откроется банк. Когда приходишь открывать счёт, они не выгоняют и пьяных.
Я приехал в Вильнюс, открывать счёт в банке. Самолет был такой маленький, что я выходя ударился о борт головой. Стояло лето, но какое-то холодное, вообще, холодный был год, везде тогда было холодно. Я подумал, что открою счёт завтра, а сегодня выпью. Пошёл, взял вина. Ходил, пил, сидел на террасах и там тоже пил вино, правда, в куртке. Ходил в Республику Ужупис и читал их конституцию.
Там записано: “Каждый имеет право любить”.
А ещё, что собака имеет право быть собакой.
Когда я был маленький, меня возила на санках собака в детский сад. Её звали Берта. Потом позже у нас появилась собака по имени Гита. Её отдали, потому что её было нечем кормить.
Я напился и запутался в себе. Сидел около церкви Архангела Михаила прямо на бордюре, шёл противный холодный дождь, у меня была в руках бутылка местного пива, мне отчего-то было тягостно и грустно. Брусчатка сияла и отражала луну, с моих волос стекала вода, я насквозь промок. Рядом со мной орали на русском два каких-то козла.
Я встал резко, потому что они меня заебали, подошёл и крикнул прямо на них тоже на русском языке: “Хули ты орёшь?!”
Один ответил: “Да не орём мы”, — и они ушли, а я остался сидеть под дождём до самого утра. Ждал, пока откроется банк. Когда приходишь открывать счёт, они не выгоняют и пьяных.
4
Летал на мальчишник. Такой, как в американских кинофильмах, когда надо одеваться в маскарадный костюм и веселиться, как будто тебе восемнадцать лет. По факту же мне тридцать пять, и я так веселиться уже не имею сил. Водка с редбулом меня не привлекает. Остальным мужикам и вовсе за сорок, и вот они вырвались от жен и давай вытворять вседозволенность. Ходить на конкурс бикини, ухлестывать за молодыми британками и делать всякое такое, чего и бумага не стерпит.
Я даже думал, что кто-нибудь на этом мальчишнике всенепременно умрет с похмелья. Давно я не видел такого задора и такого размашистого, неконтролируемого пьянства. Мне это страшно, ибо надо беречь сердце.
И вообще, не люблю такие развлечения. Допустим, стриптиз. Я отказался идти наотрез. На мой взгляд, это глупое и пустое дело – смотреть на голых женщин за деньги. Для меня это сродни тому, как если ты попадаешь в авторский книжный магазин, где, допустим, обалденные издания, всякие редкости, античные авторы, и все, что тебе так хочется иметь в библиотеке, но на недоступном языке. На монгольском.
Зачем нужны книги, если ты их не можешь прочесть? Чтобы смотреть на обложки? Дразниться?
Может быть, другим мужикам жены не разрешают смотреть на голых женщин? Не знаю. У меня с этим проблем нет. По той же причине мне неприятны проститутки, никогда к ним не хожу. Я считаю, что это мне еще должны женщины приплачивать, раз уж на то пошло, за то, что я им дарю приятные воспоминания. Потому что известное место под платьем есть примерно у каждого второго жителя Земли, а мой острый ум и тонкое чувство юмора - это вещь предельно редкая. Можно всю жизнь прожить и не встретить такого умного и забавного парня, как я. Вы бы знали, сколько всего интересного я имею поведать.
В секс-шопе тоже ни разу не был, хоть там по сценарию надо было идти. Я не пошел. Не понимаю даже, что именно там продается, и не хочу понимать. Мне, чтобы из бабы душу вытрясти, аппаратура специальная не нужна, хуем справлюсь.
Короче, вернулся вымотанным и опустошенным. Хорошо, что удалось на обратном пути оказаться в Вене. Там я не удержался и быстренько сбегал в музей истории искусств, где целых три часа рассматривал Брейгеля, Кранаха и великого Дюрера. Здесь я чувствовал себя абсолютно на своем месте и никак не мог уйти.
Еще и на распродажу книг попал, на понятном мне языке. Какая это огромная радость!
Я даже думал, что кто-нибудь на этом мальчишнике всенепременно умрет с похмелья. Давно я не видел такого задора и такого размашистого, неконтролируемого пьянства. Мне это страшно, ибо надо беречь сердце.
И вообще, не люблю такие развлечения. Допустим, стриптиз. Я отказался идти наотрез. На мой взгляд, это глупое и пустое дело – смотреть на голых женщин за деньги. Для меня это сродни тому, как если ты попадаешь в авторский книжный магазин, где, допустим, обалденные издания, всякие редкости, античные авторы, и все, что тебе так хочется иметь в библиотеке, но на недоступном языке. На монгольском.
Зачем нужны книги, если ты их не можешь прочесть? Чтобы смотреть на обложки? Дразниться?
Может быть, другим мужикам жены не разрешают смотреть на голых женщин? Не знаю. У меня с этим проблем нет. По той же причине мне неприятны проститутки, никогда к ним не хожу. Я считаю, что это мне еще должны женщины приплачивать, раз уж на то пошло, за то, что я им дарю приятные воспоминания. Потому что известное место под платьем есть примерно у каждого второго жителя Земли, а мой острый ум и тонкое чувство юмора - это вещь предельно редкая. Можно всю жизнь прожить и не встретить такого умного и забавного парня, как я. Вы бы знали, сколько всего интересного я имею поведать.
В секс-шопе тоже ни разу не был, хоть там по сценарию надо было идти. Я не пошел. Не понимаю даже, что именно там продается, и не хочу понимать. Мне, чтобы из бабы душу вытрясти, аппаратура специальная не нужна, хуем справлюсь.
Короче, вернулся вымотанным и опустошенным. Хорошо, что удалось на обратном пути оказаться в Вене. Там я не удержался и быстренько сбегал в музей истории искусств, где целых три часа рассматривал Брейгеля, Кранаха и великого Дюрера. Здесь я чувствовал себя абсолютно на своем месте и никак не мог уйти.
Еще и на распродажу книг попал, на понятном мне языке. Какая это огромная радость!
11
Всю жизнь мне говорят, что я выгляжу старше своих лет. Я всю жизнь жду, когда это кончится. Кончится это, по всей видимости, уже эпитафией.
Когда мне было пятнадцать лет, я поехал в пионерский лагерь на озере Байкал. На автостанции ко мне подошла тетенька, которая сопровождала детей, и спросила, где мой ребенок, мол, выезжать скоро, надо зарегистрироваться. Да, в пятнадцать лет у меня уже была борода и усы, но не так же, чтобы прямо меня спутать с мужиком, у которого достаточно взрослый ребенок для того, чтобы ездить в пионерский лагерь.
В пятнадцать же лет я впервые сходил в ночный клуб, и у меня даже не спросили документы. Меня никогда в жизни не спрашивали документы, чтобы подтвердить возраст. Никогда.
В университете, на втором курсе, я стоял и курил на улице. Рядом стояли студенты. Кивая на меня, один сказал: «Иди вон у мужика стрельни», а другой отвечает: «Да стремно как-то у препода».
А я мальчик. Мне на втором курсе восемнадцать исполнилось уже к концу года только. Я в душе хрупкий, я сочиняю стихи, я влюблён.
Ну и всю жизнь я ждал, когда сравняюсь. Думал, после тридцати там уже примерно мужики просто выглядят взрослыми, и никто тебя не заедает.
Черта с два.
Ездил на корпоратив к клиенту в позапрошлом году, и там тоже напились, сели у костра, и у меня спрашивают, сколько мне лет. Я говорю: тридцать три. И там все так охуели, как если бы я сказал, что мне двенадцать, причем сказал уже после того, как мы все переспали групповой любовью. Одна женщина ажно с места вскочила, типа: «Да ну на хуй, не может быть. Как это тридцать три?»
На мальчишнике тоже никто не верил, что мне тридцать пять лет. Я аж в зеркало ходил смотреться. Как вообще можно не выглядеть на свои тридцать пять? Что со мной, блядь, не так? Я даже не седой еще особо, зубы все на месте, не лысый, хуй знает, спортивный более-менее, ничем не хуже других.
Наверное, и в шестьдесят мне будут говорить: о, а я думал, что тебе минимум девяносто.
А в душе я хрупкий, блять, я сочиняю стихи, я влюблен, я мальчик!
Когда мне было пятнадцать лет, я поехал в пионерский лагерь на озере Байкал. На автостанции ко мне подошла тетенька, которая сопровождала детей, и спросила, где мой ребенок, мол, выезжать скоро, надо зарегистрироваться. Да, в пятнадцать лет у меня уже была борода и усы, но не так же, чтобы прямо меня спутать с мужиком, у которого достаточно взрослый ребенок для того, чтобы ездить в пионерский лагерь.
В пятнадцать же лет я впервые сходил в ночный клуб, и у меня даже не спросили документы. Меня никогда в жизни не спрашивали документы, чтобы подтвердить возраст. Никогда.
В университете, на втором курсе, я стоял и курил на улице. Рядом стояли студенты. Кивая на меня, один сказал: «Иди вон у мужика стрельни», а другой отвечает: «Да стремно как-то у препода».
А я мальчик. Мне на втором курсе восемнадцать исполнилось уже к концу года только. Я в душе хрупкий, я сочиняю стихи, я влюблён.
Ну и всю жизнь я ждал, когда сравняюсь. Думал, после тридцати там уже примерно мужики просто выглядят взрослыми, и никто тебя не заедает.
Черта с два.
Ездил на корпоратив к клиенту в позапрошлом году, и там тоже напились, сели у костра, и у меня спрашивают, сколько мне лет. Я говорю: тридцать три. И там все так охуели, как если бы я сказал, что мне двенадцать, причем сказал уже после того, как мы все переспали групповой любовью. Одна женщина ажно с места вскочила, типа: «Да ну на хуй, не может быть. Как это тридцать три?»
На мальчишнике тоже никто не верил, что мне тридцать пять лет. Я аж в зеркало ходил смотреться. Как вообще можно не выглядеть на свои тридцать пять? Что со мной, блядь, не так? Я даже не седой еще особо, зубы все на месте, не лысый, хуй знает, спортивный более-менее, ничем не хуже других.
Наверное, и в шестьдесят мне будут говорить: о, а я думал, что тебе минимум девяносто.
А в душе я хрупкий, блять, я сочиняю стихи, я влюблен, я мальчик!
8
Греческие записки
Аид
Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют.
Когда я только собирался в Грецию, я еще не знал, что встречу там всех богов. Я догадывался, что они по-прежнему населяют земли Эллады, но не думал, что смогу их встретить вот так запросто, что они сами меня найдут.
Я отдыхал под деревом в Академии Платона, где надеялся повстречать его светлую тень, когда ко мне явился Аид.
Глаза его были совершенно серыми, без зрачков. Облаченный в длинный черный хитон, как у Дельфийского возничего, очень худой, но крепкий, словно сплетенный из морских канатов, черноволосый, с острой бородой, в которую вплетены мертвые цветы и сухие, ломкие ветки. Я как-то сразу понял, что это Аид, понял это внутренним разумением. Холод обжег мои внутренности, и резко захотелось курить.
Все, думаю, приплыл. Моя песенка спета. Эх, а я ведь столько еще не сказал, — думал я. — Ну, видимо, нечего мне сказать, раз так решили жестокие Парки. Могли бы, суки, немного еще покрутить мое колесо. С другой стороны, сколько веревочке ни виться… Так что похуй.
— Здравствуй, Аид, — сказал я и начал подниматься.
— Сиди-сиди, — сказал мне Аид. — Я не за этим. Да и вообще, это ко мне приходят, а не я прихожу. Много чести.
С этими словами он сел рядом.
— Куришь? — Аид протянул мне пачку красного Мальборо.
— Можно и покурить, — сказал я. — Так ты же вроде пришел.
— Я не пришел, я шел мимо.
— А куда?
— А ты не дохуя вопросов задаешь, кучерявый?
— Прошу прощения. Я не привык просто вот так запросто с богами.
— Оно и видно, что не привык. Я Платона ищу.
— Я тоже.
— Убежал опять, сучий потрох.
— Так вроде же из обители мертвых обратного хода нет.
— Этот нашел.
— Умный мужик, мудрый.
— Ага. Как мой хуй. Ты бы знал, как он уже всех заебал своими вопросами. Ну вот, значит, обычно убежит и сюда является. Думает, что по-прежнему тут его Академия. А тут вона — одни камни, да поросло все травою. В прошлый раз явился, а тут вообще метэки какие-то черные рэп-музыку слушают и курят крэк. Вот тебе и Академия. Не геометр, блядь, да не войдет. — Аид махнул рукой. — Ну и времена нынче пошли. Говорил я всегда Зевесу: кончать это надо, кончать и долой.
С этими словами Аид с усилием надавил кулаком себе на ладонь, как бы размазывая там букашку. Пальцы его были очень длинные и тонкие, как ветки оливы. Из ладони на землю покапала какая-то черная жидкость, там, где падали капли, немедленно увядали цветы.
Жара стояла невыносимая, и я понял, что у меня очень сильное похмелье после вчерашней встречи с Дионисом.
— Как оно там, в мрачном Аиде? — спросил я, предполагая, что уже сегодня могу там оказаться, если поблизости не окажется ларька с пивом.
— Пиво не пьянит и на вкус как вода, только еще хуже, а в остальном ничего — жить можно, — сказал Аидес.
А мне стало как-то не по себе от того, что он читает мои мысли. С другой стороны, чтобы понять, что я хочу опохмелиться, может быть, мысли читать и не обязательно. Может статься, что всё написано на лице.
— А бабу на хуй наколоть можно?
— Нет, брат, любовь только платоническая.
— Оно и понятно.
— Ну. Так чего, Платона не видал, безликую тень?
— Да не было вроде никого. Я давно тут сижу.
— Ну ладно, я пойду тогда еще в рощице поищу. А ты сиди, может чего высидишь.
Он поднялся, поправил хитон и пошел.
— Аид, погоди! — выкрикнул я и тоже поднялся.
— А?
— А библиотека в Аиде есть?
— Ага, блядь, и сони-плейстейшен. Тут читай. Там будешь рассказывать. Кто хорошо рассказывает, тому дают финики.
— Прямо как у Шаламова в «Колымских рассказах».
— Типа того. Ладно, старик, не хворай, еще увидимся, — сказал мне Аид и скрылся в оливковой роще.
А я пошел искать ларек с пивом.
Аид
Кто бессмертным покорен, тому и бессмертные внемлют.
Когда я только собирался в Грецию, я еще не знал, что встречу там всех богов. Я догадывался, что они по-прежнему населяют земли Эллады, но не думал, что смогу их встретить вот так запросто, что они сами меня найдут.
Я отдыхал под деревом в Академии Платона, где надеялся повстречать его светлую тень, когда ко мне явился Аид.
Глаза его были совершенно серыми, без зрачков. Облаченный в длинный черный хитон, как у Дельфийского возничего, очень худой, но крепкий, словно сплетенный из морских канатов, черноволосый, с острой бородой, в которую вплетены мертвые цветы и сухие, ломкие ветки. Я как-то сразу понял, что это Аид, понял это внутренним разумением. Холод обжег мои внутренности, и резко захотелось курить.
Все, думаю, приплыл. Моя песенка спета. Эх, а я ведь столько еще не сказал, — думал я. — Ну, видимо, нечего мне сказать, раз так решили жестокие Парки. Могли бы, суки, немного еще покрутить мое колесо. С другой стороны, сколько веревочке ни виться… Так что похуй.
— Здравствуй, Аид, — сказал я и начал подниматься.
— Сиди-сиди, — сказал мне Аид. — Я не за этим. Да и вообще, это ко мне приходят, а не я прихожу. Много чести.
С этими словами он сел рядом.
— Куришь? — Аид протянул мне пачку красного Мальборо.
— Можно и покурить, — сказал я. — Так ты же вроде пришел.
— Я не пришел, я шел мимо.
— А куда?
— А ты не дохуя вопросов задаешь, кучерявый?
— Прошу прощения. Я не привык просто вот так запросто с богами.
— Оно и видно, что не привык. Я Платона ищу.
— Я тоже.
— Убежал опять, сучий потрох.
— Так вроде же из обители мертвых обратного хода нет.
— Этот нашел.
— Умный мужик, мудрый.
— Ага. Как мой хуй. Ты бы знал, как он уже всех заебал своими вопросами. Ну вот, значит, обычно убежит и сюда является. Думает, что по-прежнему тут его Академия. А тут вона — одни камни, да поросло все травою. В прошлый раз явился, а тут вообще метэки какие-то черные рэп-музыку слушают и курят крэк. Вот тебе и Академия. Не геометр, блядь, да не войдет. — Аид махнул рукой. — Ну и времена нынче пошли. Говорил я всегда Зевесу: кончать это надо, кончать и долой.
С этими словами Аид с усилием надавил кулаком себе на ладонь, как бы размазывая там букашку. Пальцы его были очень длинные и тонкие, как ветки оливы. Из ладони на землю покапала какая-то черная жидкость, там, где падали капли, немедленно увядали цветы.
Жара стояла невыносимая, и я понял, что у меня очень сильное похмелье после вчерашней встречи с Дионисом.
— Как оно там, в мрачном Аиде? — спросил я, предполагая, что уже сегодня могу там оказаться, если поблизости не окажется ларька с пивом.
— Пиво не пьянит и на вкус как вода, только еще хуже, а в остальном ничего — жить можно, — сказал Аидес.
А мне стало как-то не по себе от того, что он читает мои мысли. С другой стороны, чтобы понять, что я хочу опохмелиться, может быть, мысли читать и не обязательно. Может статься, что всё написано на лице.
— А бабу на хуй наколоть можно?
— Нет, брат, любовь только платоническая.
— Оно и понятно.
— Ну. Так чего, Платона не видал, безликую тень?
— Да не было вроде никого. Я давно тут сижу.
— Ну ладно, я пойду тогда еще в рощице поищу. А ты сиди, может чего высидишь.
Он поднялся, поправил хитон и пошел.
— Аид, погоди! — выкрикнул я и тоже поднялся.
— А?
— А библиотека в Аиде есть?
— Ага, блядь, и сони-плейстейшен. Тут читай. Там будешь рассказывать. Кто хорошо рассказывает, тому дают финики.
— Прямо как у Шаламова в «Колымских рассказах».
— Типа того. Ладно, старик, не хворай, еще увидимся, — сказал мне Аид и скрылся в оливковой роще.
А я пошел искать ларек с пивом.
52
Сегодня весь день маялся и страдал от жары, работать совершенно было невмоготу. Скинул с себя дремоту и сходил на рынок: купил рыбу, бутылку вина и две горсти оливок. По пути на рынок, мне было прозрение. Я вдруг понял, что я похож на Казимира Малевича. Имеется ввиду, внешне. Это прозрение мне было после того, как я побрился утром ранее. Я в исступлении нашел портрет Малевича, где он изобразил себя итальянским мастером эпохи Возрождения.
Сходство казалось мне поразительным.
Малевич всегда незримо присутствовал в моей жизни, поэтому я ужасно обрадовался тому обстоятельству, что на него похож. Не знаю даже как это объяснить. Я убежден, что Малевич и Джотто – это два самых важных художника для всей западной живописи. Один ее начал, а другой закончил.
Писать совершенно не хотелось, но в голове сочинял заметки из Греции. Фотографии сходства прилагаю.
Сходство казалось мне поразительным.
Малевич всегда незримо присутствовал в моей жизни, поэтому я ужасно обрадовался тому обстоятельству, что на него похож. Не знаю даже как это объяснить. Я убежден, что Малевич и Джотто – это два самых важных художника для всей западной живописи. Один ее начал, а другой закончил.
Писать совершенно не хотелось, но в голове сочинял заметки из Греции. Фотографии сходства прилагаю.
7
Сходил и еще пойду на выставку фотографа Стива Маккарри. Сказать, что я был ошеломлен увиденным, – это ничего не сказать, меня словно прошибло током. Вот уж где подлинная сила художественного воздействия. До сих пор ношу на теле узоры от удара этой молнии.
Я Маккарри знал давно, но внимательно смотрел мало – это его авторства знаменитая Афганская девочка – Шарбат Гула. Её прямо так и называют – Мона Лиза от фотографии. Такая там сила, притягательность и глубина взгляда. В этом взгляде – Вселенная. Вселенная, которая себя познает и буквально этими глазами на нас смотрит.
Аристотель примерно так формулирует идею Бога: для него это чистый космический ум, которому совершенно нет дела до наших чаяний, но который занят тем, что себя познает, созерцает собственное совершенство. И это приносит ему удовольствие.
На мой взгляд, охуенное определение. Так вот, портрет Шарбат Гулы приносит мировому разуму удовольствие.
Чего я не знал, так это того, что у этой фотографии есть пара, еще одна девочка (прилагаю к этому посту), которая известна меньше, но по силе и глубине её портрет не уступает, а может статься еще сильнее. Это завораживающая, трагичная красота. Я вообще никак не мог сойти с места – портреты меня, такое ощущение, подняли в воздух, и я там висел черт его знает сколько. Не мог шага ступить, потому что почва ушла из-под ног. Еле потом нащупал её обратно (в кабак шёл на нетвердых ногах!).
Вся выставка поразительная. Каждый сделанный кадр – история. Любую бери и пиши на её основе эссе, рассказы и даже целые романы. Фактуры предостаточно, а фактура – один кадр. Город под бомбежками, кругом руины, а человек гладит собаку, и собака к нему прижимается. И между ними нежность, какой и между людьми не бывает.
Вся афганская серия, индийские путешествия, портреты, фотографии людей с животными – везде стоишь и думаешь: ну вот дано некоторым людям видеть и зрить в корень. Это же не от опыта всё, не от сноровки. Я убежден, что мир населяют музы, они приходят к каждому, но не каждый способен услышать их голоса, тем более – откликнуться. Потому что кругом шум; ужасный, ужасный шум. Рокот времени. Гул века
А Маккарри как-то этот гул умеет не замечать и слышать муз, и им повиноваться. И через него Вселенная радуется.
И с нами еще этой радостью делится.
Рекомендую каждому заиметь альбом в срочном порядке, а если вы в Барселоне – то бежать смотреть, очертя голову.
Я Маккарри знал давно, но внимательно смотрел мало – это его авторства знаменитая Афганская девочка – Шарбат Гула. Её прямо так и называют – Мона Лиза от фотографии. Такая там сила, притягательность и глубина взгляда. В этом взгляде – Вселенная. Вселенная, которая себя познает и буквально этими глазами на нас смотрит.
Аристотель примерно так формулирует идею Бога: для него это чистый космический ум, которому совершенно нет дела до наших чаяний, но который занят тем, что себя познает, созерцает собственное совершенство. И это приносит ему удовольствие.
На мой взгляд, охуенное определение. Так вот, портрет Шарбат Гулы приносит мировому разуму удовольствие.
Чего я не знал, так это того, что у этой фотографии есть пара, еще одна девочка (прилагаю к этому посту), которая известна меньше, но по силе и глубине её портрет не уступает, а может статься еще сильнее. Это завораживающая, трагичная красота. Я вообще никак не мог сойти с места – портреты меня, такое ощущение, подняли в воздух, и я там висел черт его знает сколько. Не мог шага ступить, потому что почва ушла из-под ног. Еле потом нащупал её обратно (в кабак шёл на нетвердых ногах!).
Вся выставка поразительная. Каждый сделанный кадр – история. Любую бери и пиши на её основе эссе, рассказы и даже целые романы. Фактуры предостаточно, а фактура – один кадр. Город под бомбежками, кругом руины, а человек гладит собаку, и собака к нему прижимается. И между ними нежность, какой и между людьми не бывает.
Первым узнал Одиссея охотничий пёс,
А не жена и не сын.
Вся афганская серия, индийские путешествия, портреты, фотографии людей с животными – везде стоишь и думаешь: ну вот дано некоторым людям видеть и зрить в корень. Это же не от опыта всё, не от сноровки. Я убежден, что мир населяют музы, они приходят к каждому, но не каждый способен услышать их голоса, тем более – откликнуться. Потому что кругом шум; ужасный, ужасный шум. Рокот времени. Гул века
А Маккарри как-то этот гул умеет не замечать и слышать муз, и им повиноваться. И через него Вселенная радуется.
И с нами еще этой радостью делится.
Рекомендую каждому заиметь альбом в срочном порядке, а если вы в Барселоне – то бежать смотреть, очертя голову.
3