Гераклит Эфесский писал: «Бог — это день-ночь, зима-лето, война-мир, избыток-нужда». Древний грек знал: мир является нам в своей пестроте, и это лоскутное одеяло необходимо принять таким, какое оно есть. Лучше стремиться охватить всё целиком, а не по отдельности. Лучше признать противоречивость мира, а не пытаться привести его к единой системе, что еще хуже, стереть различия.

Для Гомера это также возможность напомнить о сложной иерархии всего живого. Мир Гомера не обструган рубанком. Под небом античности нет равенства. Есть боги, люди и животные, а среди людей есть более или менее одаренные, согласно воле богов.

Сильвен Тессон «Лето с Гомером»

Лев Лосев

Хотелось бы поесть борща
и что-то сделать сообща:
пойти на улицу с плакатом,
напиться, подписать протест,
уехать прочь из этих мест
и дверью хлопнуть. Да куда там.

Не то что держат взаперти,
а просто некуда идти:
в кино ремонт, а в бане были.
На перекресток – обонять
бензин, болтаться, обгонять
толпу, себя, автомобили.

Фонарь трясется на столбе,
двоит, троит друзей в толпе:
тот — лирик в форме заявлений,
тот — мастер петь обиняком,
а тот — гуляет бедняком,
подъяв кулак, что твой Евгений.

Родимых улиц шумный крест
венчают храмы этих мест.
Два — в память воинских событий.
Что моряков, что пушкарей,
чугунных пушек, якорей,
мечей, цепей, кровопролитий!

А третий, главный, храм, увы,
златой лишился головы,
зато одет в гранитный китель.
Там в окнах никогда не спят,
и тех, кто нынче там распят,
не посещает небожитель.

«Голым-гола ночная мгла».
Толпа к собору притекла,
и ночь, с востока начиная,
задергала колокола,
и от своих свечей зажгла
сердца мистерия ночная.

Дохлебан борщ, а каша не
доедена, но уж кашне
мать поправляет на подростке.
Свистит мильтон. Звонит звонарь.
Но главное — шумит словарь,
словарь шумит на перекрестке.

душа крест человек чело
век вещь пространство ничего
сад воздух время море рыба
чернила пыль пол потолок
бумага мышь мысль мотылек
снег мрамор дерево спасибо

Постмодернистская позиция напоминает мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей "люблю тебя безумно", потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы — прерогатива Лиала. Однако выход есть. Он должен сказать: "По выражению Лиала — люблю тебя безумно". При этом он избегает деланной простоты и прямо показывает ей, что не имеет возможности говорить по-простому; и тем не менее он доводит до ее сведения то, что собирался довести, — то есть что он любит ее, но что его любовь живет в эпоху утраченной простоты.

Умберто Эко. Заметки на полях "Имени розы"

Сначала мужчины говорят, что у них нет депрессии, а потом пишут такое.

Это и есть твоя жизнь. Это — твое. Ты можешь точно подсчитать свое жалкое имущество, четко подытожить свою первую четверть века. Тебе двадцать пять лет, у тебя двадцать девять зубов, три рубашки и восемь носков, несколько книг, которые ты уже не читаешь, несколько пластинок, которые ты уже не слушаешь. Тебе не хочется вспоминать о чем-то другом: о семье, учебе, любовных увлечениях, друзьях, каникулах, планах на будущее. Ты путешествовал и ничего не вынес из своих путешествий. Ты сидишь, и тебе хочется только ждать, ждать лишь того момента, когда ждать будет уже нечего: пусть придет ночь, пробьют часы, пролетят дни, сотрутся воспоминания.

Жорж Перек «Человек, который спит»

Ларс фон Триер — о "Зеркале" Андрея Тарковского:

Я смотрел этот фильм раз двадцать и дошел до того, что не могу больше его пересматривать. Сильнейшее эмоциональное воздействие, которое я испытал от "Зеркала", сравнимо с неким откровением, то был почти что религиозный опыт. Я сразу же признался себе: "Вот то, на что я хочу употребить свою жизнь. Я хочу умереть за такой тип изображения, во имя такого опыта!" Это даже не было связано с фильмом в целом, а только с одним странным эпизодом: доктор что-то обсуждает с женщиной, они сидят на заборе, потом падают, и он говорит: "Как приятно упасть с интересной женщиной". Такая, по идее, обыденная сцена кажется фантастичной и будто пришедшей из иного мира. А про что этот фильм, что там за сюжет, я не знаю. Я даже не уверен, что все понял. Но крохотные моменты откровения, как в этой сцене, меня потрясли

Иосиф Бродский — про друга Владимира Уфлянда:

Уфляндия — небольшая, но элегантная страна, по площади временами превосходящая Англию и Францию вместе взятые, временами скукоживающаяся до размеров кушетки. На Севере Уфляндию омывают чернила и Балтийское море, на Юге громоздятся величественные ассоциативные цепи Ленивых гор. На Востоке страна граничит с будильником, на Западе — с джазом.

Главные реки, протекающие по территории Уфляндии — Фонтанка, Рейн и Пряжка с их притоками Столичной и Выборовой (последняя пересохла и непосудоходна). Почва страны чрезвычайно благоприятна для обуви, и Уфляндия преимущественно покрыта исписанною бумагой вперемежку с копиркой. Главные города Уфляндии — Еремин, Виноградов и Герасимов — большие умышленные центры, поддерживающие непрерывную связь с Москвой, Гановером, Лондоном и, отчасти, Парижем. Политический строй Уфляндии — конституционное а-на-хер-я — отличается большой стабильностью. Бывшая ее столица, Лахта, ныне мало заселена, но даже в запустении производит впечатление величественное и завораживающее.

Основные продукты вывоза Уфляндии — машинопись, абстрактные соображения, цветная фотография; предметы ввоза — джинсы, коньяк «Мартель» и «Наполеон», парфюмерия, растворимый кофе. Уфляндия знаменита своими феноменальными русскими рифмами, чугунными крашеными оградами, семейными драмами, чувством меры и залежами воспоминаний. Население Уфляндии отличается сознанием своей нежелательности, хлебосольством и постоянством облика: в 50 лет гражданин Уфляндии выглядит примерно так же, как в 18 — и наоборот.

Денежная единица страны — одна убыль. Флаг Уфляндии — серо-полосатый, на манер кошачьей спинки, с желтыми, хорошо видящими в темноте звездочками. Национальный гимн — Брызги Шампанского.

«В последний год я был бодр не больше пяти минут»

Франц Кафка

Девушкам побольше юношей. Юношам побольше девушек. Всем вместе побольше денег. Лимонада не пейте – желудок испортите. Книги читайте только специальные и нужные – их вообще сейчас очень много развелось. Оберегайте себя от информационного нашествия. Лечите болезни. Спортом занимайтесь, но умеренно, не делайте из этого культа. Оранжевый цвет не носите – безвкусица, девушкам дарите цветы. Какие цветы человек дарит – показывает, что у него внутри. Цветы – это достойно мужчин и поддерживает романтизм. Кроме того, слушайте музыку Дэвида Тибета, слушайте любую постиндустриальную музыку.

Сергей Курёхин

Олег Григорьев

Ощупаешь живот — и остро печень
Отдаст, как бы пробитая гвоздем.
А за окном июльский теплый вечер
И девушка босая под дождем.

в тот год москва была похожа на москву
а петербург всегда похож на петербург в печали
еще я помню про невероятную тоску
и что-то что словами не обозначают

и одинокий голос человека
и месяц март и прочий листопад
бывает сложно выбраться из снега
в который сам себя и закопал

и монотонность и предместье
и много что еще между строки
нам лучше вместе или лучше в месте
где есть любовь и умерли враги

какая чушь подумал написав последние два слова
и дальше побежал пожить еще немного

Иван Ахметьев

у тебя сосед алкаш
ты его жалеешь
жалко я не твой сосед
мы бы поженились

Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произнося «солнце», мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить — значит всегда находиться в дороге.

Осип Мандельштам. Разговор о Данте

Владислав Ходасевич о последней встрече с Николаем Гумилёвым (через несколько часов его арестуют и через три недели расстреляют):

«В среду 3-го августа мне предстояло уехать <...>. Уже часов в десять постучался к Гумилёву. Он был дома, отдыхал после лекции <...>. Был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Феодоровне и великих княжнах. Потом Гумилёв стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго — "по крайней мере до девяноста лет"».

— Теперь, товарищи и трудящие, всех буржуев прикончили мы… которые убегли — в море потопили! И теперь наша советская власть, которая коммунизм называется! Так что до-жили! И у всех будут автомобили, и все будем жить… в ванных! Так что не жизнь, а едрена мать. Так что… все будем сидеть на пятом этаже и розы нюхать!

Иван Шмелев, «Солнце мертвых»

Однажды будучи еще молодым неизвестным поэтом Арсений Тарковский имел неосторожность сказать Мандельштаму: "У вас неточная рифма". — "Уберите его, он глухой!" — закричал на него Осип Эмильевич.

Иван Ахметьев

как человек
я не уверен

как поэт
я не умею

Есть люди, которые рождаются «ладно» и которые рождаются «не ладно». Я рождён «не ладно»: и от этого такая странная, колючая биография, но довольно любопытная. «Не ладно» рождённый человек всегда чувствует себя «не в своём месте»: вот, именно, как я всегда чувствовал себя. Противоположность — бабушка (А. А. Руднева). И её благородная жизнь. Вот кто родился… «ладно». И в бедности, ничтожестве положения — какой непрерывный свет от неё. И польза. От меня, я думаю, никакой «пользы». От меня — «смута».

Василий Розанов, «Опавшие листья»

Иван Ахметьев

года три
мечтаешь об одной
потом как дурак
мечтаешь о другой

Александр Вертинский

Заваркой крепкой – ночь на дне стакана,
Зачёркнутая в сетке цифра дня,
Мой тихий дом под простыню тумана,
Я в нём сижу, себя в себе храня.

Все пятна реальности губка впитала,
Размазала видимость снов наяву.
И что-то не зримое в сердце стекало,
Наверное - знак, что ещё проживу.

Оставьте наконец, меня в покое,
Я износил себя, как старое пальто.
В окне кино, печальное, немое.
Мне кто-то нужен? Нет, уже никто.

Любовью болеют все на свете,
Это вроде собачьей чумы.
Её так легко переносят дети
И совсем не выносим мы.

Она нас спасает. Она нас поддерживает.
Обещает нам счастье, маня.
Но усталое сердце уже не выдерживает
Температуры огня.

Потому что оно безнадёжно замучено
От самых простых вещей.
К вечной казни и муке оно приучено,
Но не может привыкнуть к ней.

«Ради Бога, веселитесь побольше, это одно и самое верное лекарство против всех болезней».

Начинем неделю с цитаты 22-летнего Николая Гоголя.