Владимир Маяковский
А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

1913 год

Георгий Иванов

Ветер тише, дождик глуше,
И на всё один ответ:
корабли увидят сушу,
Мёртвые увидят свет.

Ежедневной жизни муку
Я и так едва терплю.
За ритмическую скуку,
Дождик, я тебя люблю.

Барабанит, барабанит,
Барабанит, — ну и пусть.
А когда совсем устанет,
И моя устанет грусть.

В самом деле — что я трушу:
Хуже страха вещи нет.
Ну и потеряю душу,
Ну и не увижу свет.

Эрик Булатов. «Севина синева», 1979 год.

Картина, посвященная Всеволоду Некрасову.

"Я однажды вошел в дом, думал — сейчас компьютер включу, а электричества не было. И я оказался в полной темноте. Лягте как-нибудь в темноте, отключите все «пикалки» и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете?"

Пётр Мамонов

Бесконечное хмурое воскресенье, поедающее целые годы, годам равное послеобеденное время. Попеременно в отчаянии бродил по пустынным улицам и успокоенный лежал на диване. Порой вызывали удивление почти беспрерывно тянущиеся бесцветные, бессмысленные облака. "Тебя ждет великий понедельник!" Хорошо сказано, но воскресенье никогда не кончится.

Франц Кафка. Дневники

Елена Шварц

Я бы вынула ребро свое тонкое,
Из живого вырезала бы тела я,
Сотвори из него мне только
Ты Друга верного, мелкого, белого.
Не мужа, не жену, не среднего,
А скорлупою одетого ангела,
Чтоб он песни утешные пел
И сидел бы ночами на лампочке,
На паучьих звенел бы струночках.
Не Адам я — но его еще одиночей.
Трудно ли, если захочешь?
Сотвори.
Уж так-то рада я тут была бы.
Ах друга светлого, тонкого, мелкого
Из капли крови, из кости слабой.

1978 год

«В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса».

Сергей Довлатов, «Заповедник»

Владимир Бурич

Бабочка —
договор о красоте
имеющий равную силу
на обоих крылышках

Осип Мандельштам

Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.

Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.

Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие темные ели
Вспоминаю в туманном бреду.

1908 год

Это время я без денег, а потому столуюсь у сестры. И вот, пообедав у сестры, я пошел к К. И. Чуковскому, он переиздает свою книжку "О маленьких детях" и хочет процитировать мои стихи, но не те, что были в первом издании. Корней Иванович принял меня с радостным криком и лег на пол возле камина. Он был болен гриппом, и до сей поры нездоров. На полу лежит просто для красоты, и это, действительно, очень красиво.

Даниил Хармс. Дневник, 22 ноября 1932 г.

Самуил Маршак

Вересковый мед
Шотландская баллада
(из Роберта Стивенсона)

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.

В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары
В пещерах под землей.

Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мертвом
И мертвый – на живом.
___

Лето в стране настало,
Вереск опять цветет,
Но некому готовить
Вересковый мед.

В своих могилках тесных,
В горах родной земли
Малютки-медовары
Приют себе нашли.

Король по склону едет
Над морем на коне,
А рядом реют чайки
С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо:
«Опять в краю моем
Цветет медвяный вереск,
А меда мы не пьем!»

Но вот его вассалы
Приметили двоих
Последних медоваров,
Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,
Щурясь на белый свет,–
Старый горбатый карлик
И мальчик пятнадцати лет.

К берегу моря крутому
Их привели на допрос,
Но ни один из пленных
Слова не произнес.

Сидел король шотландский,
Не шевелясь, в седле.
А маленькие люди
Стояли на земле.

Гневно король промолвил:
«Пытка обоих ждет,
Если не скажете, черти,
Как вы готовили мед!»

Сын и отец молчали,
Стоя у края скалы.
Вереск звенел над ними,
В море катились валы.

И вдруг голосок раздался:
«Слушай, шотландский король,
Поговорить с тобою
С глазу на глаз позволь!

Старость боится смерти.
Жизнь я изменой куплю,
Выдам заветную тайну!» –
Карлик сказал королю.

Голос его воробьиный
Резко и четко звучал:
«Тайну давно бы я выдал,
Если бы сын не мешал!

Мальчику жизни не жалко,
Гибель ему нипочем...
Мне продавать свою совесть
Совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут
И бросят в пучину вод –
А я научу шотландцев
Готовить старинный мед!..»

Сильный шотландский воин
Мальчика крепко связал
И бросил в открытое море
С прибрежных отвесных скал.

Волны над ним сомкнулись.
Замер последний крик...
И эхом ему ответил
С обрыва отец-старик:

«Правду сказал я, шотландцы,
От сына я ждал беды.
Не верил я в стойкость юных,
Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен.
Пускай со мной умрет
Моя святая тайна –
Мой вересковый мед!»

Тимур Новиков. «Белые ночи», 1992 год.

Роальд Мандельштам

когда-то в утренней земле
была Эллада…
не надо умерших будить,
грустить не надо.

проходит вечер, ночь пройдёт —
придут туманы,
любая рана заживёт,
любые раны.

зачем о будущем жалеть,
бранить минувших?
быть может, лучше просто петь,
быть может, лучше?

о яркой ветреной заре
на белом свете,
где цепи тихих фонарей
качает ветер.

а в жёлтых листьях тополей
живёт отрада:
— была Эллада на земле,
была Эллада…

Вопрос: как добиться того, чтобы не терять зря времени? Ответ: почувствовать время во всей его протяженности. Средства: проводить дни в приемной у зубного врача на жестком стуле; сидеть на балконе в воскресенье после обеда; слушать доклады на непонятном для тебя языке; выбирать самые длинные и самые неудобные железнодорожные маршруты и, разумеется, ездить в поездах стоя; торчать в очереди у театральной кассы и не брать билета на спектакль и т.д. и т.п.

Альбер Камю. Чума

Любовь анархична, брак — нет. Воин анархичен, солдат — нет. Смертельный удар анархичен, убийство — нет. Христос анархичен, Павел — нет. Но, поскольку анархическое является нормальным состоянием, оно наличествует и в Павле тоже — и иногда мощно вырывается из него. Речь идет не о противоположностях, а о стадиях. Всемирная история движется анархией. Короче говоря: свободный человек анархичен, анархист — нет

Эрнст Юнгер

Франциско Гойя. «Сумасшедший дом», 1808-12 год.

Иван Елагин
Амнистия

Еще жив человек,
Расстрелявший отца моего
Летом в Киеве, в тридцать восьмом.

Вероятно, на пенсию вышел.
Живет на покое
И дело привычное бросил.

Ну, а если он умер –
Наверное, жив человек,
Что пред самым расстрелом
Толстой
Проволокою
Закручивал
Руки
Отцу моему
За спиной.

Верно, тоже на пенсию вышел.

А если он умер,
То, наверное, жив человек,
Что пытал на допросах отца.

Этот, верно, на очень хорошую пенсию вышел.

Может быть, конвоир еще жив,
Что отца выводил на расстрел.

Если б я захотел,
Я на родину мог бы вернуться.

Я слышал,
Что все эти люди
Простили меня.

Однажды Льюис Кэрролл приехал в Россию и нашел самое труднопроизносимое русское слово.

В 1867 году Льюис Кэрролл совершил свою первую и единственную заграничную поездку – в Россию. Он был в составе делегации, которая налаживала связи с Православной церковью, и вёл дневник, который позже издали под названием «Дневник путешествия в Россию».

Во время поездки Кэрролл записывал незнакомые русские слова, которые казались ему фонетически уникальными. Одно из них особенно поразило его воображение.

Он записал английскими буквами слово «защищающихся» и получилось: zashtsheeshtshayoushtsheekhsya. Рядом с ним он сделал пометку: Those who protect themselves (те, кто защищает себя).

Писатель был уверен, что ни один англичанин или американец не сможет произнести это слово, и, судя по всему, был прав – 12 букв кириллицы превратились в 30 латинских, и почти никто из иностранцев не способен выговорить их все.

Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия то уже может быть время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост. ....

Оглянись: мир мерцает (как мышь).

Александр Введенский

Дмитрий Пригов

Вот в очереди тихонько стою
И думаю себе отчасти:
Вот Пушкина бы в очередь сию
И Лермонтова в очередь сию
И Блока тоже в очередь сию
О чем писали бы? — о счастье