Рене Магритт,
«Голконда», 1953

Магритта завораживала соблазнительность образов. Увидев картинку, вы начинаете верить в неё. Но изображения вещей могут лгать. Эти образы мужчин — не мужчины, а всего лишь их изображения, поэтому они не обязаны подчиняться каким-либо правилам. Поэтому «дождь из мужчин» в данном случае абсолютно правдив.

Леонид Шевченко
1990 г.

В моём беспамятном бреду –
Мы те же глупенькие дети,
И я забыл, в каком году
Мы встретились на этом свете.
Всё только вымысел, конспект…
И мальчик прижимает дудку.
Я помню мелочи: проспект
Ночной и джинсовую куртку

Твою. И мы идём в кино
Смотреть на молодые лица.
Москва, погибшая давно,
Повсюду, старая столица.
А в «Киноцентре» новый хит,
На Лосева большая мода.
Нет, не моя душа болит,
И гибнет не моя свобода…
Сгорел великолепный дом,
Сменились адреса и власти.
Я – только чей-нибудь фантом,
Мелькнувший за пределом счастья.
Я – эти двери распахнул,
Вступил в невидимую воду,
Я жизнью не своей рискнул
И сделал не свою работу.
Всё то, что было – на крови,
И настоящего не надо.
……………………….
Потерянный в чужой любви…
В лучах блистающего сада.

В «Уходе в лес» Юнгер четко выразил связь между рационализацией, бюрократией, механизацией и смертью. «Они (побывавшие в окружении, котле) знают, что механическое там всегда представляется в угрожающем виде: человек брошен вовнутрь огромной машины, созданной для его уничтожения. Они также должны были узнать, что всякий рационализм приводит к механизму, а всякий механизм приводит к истязанию как к своему логическому следствию».

Любая машина в принципе связана со смертью, но от бюрократического аппарата мертвечиной несет особенно сильно. Вспоминаются даже не тревожные зарисовки Кафки или хайдеггеровский Machenschaft, а этот фрагмент из Лакана:
«Катастрофу развяжут не извращенцы, а бюрократы, причем мы даже не сможем узнать, с благими или дурными намерениями они это сделали. Развязана она будет по приказу, и произойдет это, повинуясь правилам функционирования механизма, колесиками и инстанциями которого послужит множество человеческих воль, сломленных, порабощенных и поставленных на службу задаче, которая потеряет по ходу дела свой смысл. Задачей этой будет восполнение бездонной утраты, которая предстает нам здесь в качестве глубочайшего и непременного измерения человеческой жизни».

Любая рукотворная катастрофа — всего лишь следствие чьей-то сублимации, того, кто хотел как лучше. Самое чистое злое — все из чистейшего доброго.

Леха Никонов

Неужели ты всё забыла?
Здесь у неба пепельный цвет.
Петербург — это просто могила,
как признался один поэт.
Под бордовым шатром заката,
под напором прошедших лет
серый снег, точно мокрая вата,
облепил городской силуэт.
Словно кем-то поставлена метка,
и поэтому кажется сном,
что изгиб фиолетовой ветки
притаился за бледным окном,
что фасады домов сверкают
жарким инеем февраля,
что трясётся у нас под ногами
недоступная счастью земля.

Как любил я стихи Гумилева!
Перечитывать их не могу,
но следы, например, вот такого
перебора остались в мозгу:

"...И умру я не в летней беседке
от обжорства и от жары,
а с небесной бабочкой в сетке
на вершине дикой горы."

Владимир Набоков, 1972

Понравившиеся стихотворения Ивана Ахметьева:

* * *
в двух рукопожатиях
от Блока
в десяти поцелуях
от Иисуса Христа

* * *
для Бога
нас немного

* * *
труд создал из человека обезьяну
из обезьяны мышку
из мышки лягушку
из лягушки рыбку
из рыбки губку
из губки туфельку
а туфелька трудилась-трудилась
и прохудилась

* * *
в меня вселился
шорох листьев

* * *
не успеешь оглянуться
как уж надо закругляться

Сегодня ушёл из жизни Юрген Хабермас — философ, которого многие считали величайшим из современных мыслителей. В связи с этим я откопал у себя выпуск Philosophie Magazine за декабрь 2021. В те годы у меня был обычай покупать этот журнал на станции Denfert-Rochereau по пути на работу, и, кажется, именно интервью с Хабермасом меня и привлекло. Зацепил первый же вопрос:

«Представим, что к вам приходит молодой человек, задающийся вопросами о мире. Какую философскую книгу вы бы посоветовали ему прочитать прежде всего?»

Что же ответил философ? Перевёл для вас интервью, дорогие подписчики, — читайте и узнаете сами.

Иосиф Бродский, или Ода на 1957 год

Хотелось бы поесть борща
и что-то сделать сообща:
пойти на улицу с плакатом,
напиться, подписать протест,
уехать прочь из этих мест
и дверью хлопнуть. Да куда там.

Не то что держат взаперти,
а просто некуда идти:
в кино ремонт, а в бане были.
На перекресток – обонять
бензин, болтаться, обгонять
толпу, себя, автомобили.

Фонарь трясется на столбе,
двоит, троит друзей в толпе:
тот — лирик в форме заявлений,
тот — мастер петь обиняком,
а тот — гуляет бедняком,
подъяв кулак, что твой Евгений.

Родимых улиц шумный крест
венчают храмы этих мест.
Два — в память воинских событий.
Что моряков, что пушкарей,
чугунных пушек, якорей,
мечей, цепей, кровопролитий!

А третий, главный, храм, увы,
златой лишился головы,
зато одет в гранитный китель.
Там в окнах никогда не спят,
и тех, кто нынче там распят,
не посещает небожитель.

«Голым-гола ночная мгла».
Толпа к собору притекла,
и ночь, с востока начиная,
задергала колокола,
и от своих свечей зажгла
сердца мистерия ночная.

Дохлебан борщ, а каша не
доедена, но уж кашне
мать поправляет на подростке.
Свистит мильтон. Звонит звонарь.
Но главное — шумит словарь,
словарь шумит на перекрестке.

душа крест человек чело
век вещь пространство ничего
сад воздух время море рыба
чернила пыль пол потолок
бумага мышь мысль мотылек
снег мрамор дерево спасибо

Лев Лосев

Георгий Иванов

Настанут холода,
Осыпятся листы —
И будет льдом — вода.
Любовь моя, а ты?

И белый, белый снег
Покроет гладь ручья
И мир лишится нег…
А ты, любовь моя?

Но с милою весной
Снега растают вновь.
Вернутся свет и зной —
А ты, моя любовь?

Все контекстно-политические распри башен Кремля меня в данный момент времени мало волнуют, и покамест меня не коснется это в лоб, я склонен оставаться на своем месте. В связи с вопросами по поводу национального мессенджера я отвечу словами отца Павла: