«Страх принадлежит к числу симптомов нашего времени. Он стал тем более пугающим оттого, что принадлежит эпохе большой индивидуальной свободы, когда даже нужда, как ее, например, изображал Диккенс, стала почти неизвестной.
Как же дошло до подобной перемены? Если вам нужен конкретный день, то ничто не подходит лучше, чем день гибели “Титаника”. Здесь ярче всего контраст света и тени: встречаются друг с другом хюбрис прогресса и паника, повышенный комфорт и разрушение, автоматизм и катастрофа, проявившаяся в транспортной аварии.
По сути, растущий автоматизм и страх друг с другом тесно переплетены, причем именно в той степени, в какой человек ради технического облегчения жизни отдает способность принимать решения на откуп внешним силам. Это, конечно, приносит ему разнообразные удобства. Но вместе с этим с необходимостью происходит и дальнейшая утрата свободы. Одиночка в обществе больше не подобен дереву в лесу, скорее он подобен пассажиру быстро передвигающегося транспорта, который может называться “Титаником”, а может и Левиафаном»

Эрнст Юнгер «Уход в Лес»

Ян Сатуновский

«Современная дрянь внушает мне ужас. Ваши академики — ужас. Ваши либералы — ужас. Добродетели — ужас. Порок — ужас. Гадкий стиль— ужас. Прогресс — ужас»

Шарль Бодлер из письма Нарциссу Анселю 18 февраля 1866 года.

Мне порою хочется разодрать себе грудь и размозжить голову от сознания того, что люди часто ничего не могут дать друг другу. Ты не обретешь любви, радости, тепла и блаженства, если сам не подаришь все это другому, и никакой жар любви не осчастливит другого, если он стоит пред тобою холоден и безжизнен.

Иоган Вольфганг Гете «Страдания юного Вертера»

Константин Коровин,
«Лунная ночь. Зима», 1913

Геннадий Григорьев
Наш снег

Он будет вечно
падать с неба,
входить в подъезды и дворы...
Скажи, зачем так много снега
такого белого — двоим?
Он наш с тобой.
Он в нашем небе.
И от него не жди добра.
Нам выпал снег.
Слепой, как жребий.
Неотвратимый, как судьба...
Перед разлукой неизбежной
ты прошептала мне:
«Нас нет...»
Но я живу одной надеждой
неисчерпаемой —
на снег!
Наш снег!
Наш белый.
Наш небесный.
Извечный, как желанье жить.
Он лавой рушится отвесной.
Он кружит,
кружится,
кружит...
Меж небом и землей посредник,
больному ангелу под стать,
быть может, он из сил последних
пытается не перестать...
Он все равно тебя разбудит.
И ты шепнешь, еще во сне:
«Нас нет...»
Ну и пускай! Мы — будем!
Любимая, нам выпал —
снег!

«...сейчас под угрозой находится сама укорененность сегодняшнего человека. Более того: потеря корней не вызвана лишь внешними обстоятельствами и судьбой, она не происходит лишь от небрежности и поверхностности образа жизни человека. Утрата укорененности исходит из самого духа века, в котором мы рождены»

Мартин Хайдеггер «Отрешенность»

Амур выстреливал в меня 15 раз и всякий раз промахивался

Венедикт Ерофеев

Роальд Мандельштам
Вечерница

О, предзакатная пленница! -
Волосы в синих ветрах...
В синей хрустальной вечернице
Кто-то сложил вечера.

Манием звёздного веера
Ветер приносит в полон
Запах морской парфюмерии
В каменный город-флакон.

Пеной из мраморных раковин
Ночь, нарождаясь, бежит -
Маками, маками, маками,
Розами небо дрожит.

В синей хрустальной вечернице
Яблоки бронзовых лун,
О, предзакатная пленница -
Ночь на паркетном полу!

Лаура Тереза Альма-Тадема,
«Приятный труд», 1904

Одна из моих самых любимых картин, если не самая любимая.

Конечно, советовать кому-то книгу это дело опасное или же вовсе бессмысленное, ровно как говорить человеку не делай, а он все равно сделает. Но я не могу не поделиться своим восхищением от "Московского дневника" Вальтера Беньямина. (для тех, кто выбирает книгу по обложке, она на фото).
Очень редко настигает такое чувство, пожалуй, последний раз это было с "Записками психопата" Ерофеева, но там главным чувством было удивление, что так вообще может быть, что текст может быть написан таким образом. В Дневнике Беньямина же поражает сам факт, что немецкий мыслитель смотрел в Москве в 1926 году "Дни Турбиных", постановки Станиславского, что он вообще ходил, положим, по Петровке или Тверской. В добавок в издании "Ad Marginem" представлены фотографии Ильи Ильфа (примерно тех же годов, как и сам дневник), в которых, помимо всего прочего, видна утраченная Москва, например, стены Китай-города. Все это в совокупности даёт чувство, во-первых, причастности, а во-вторых, некой инициации, что в момент прочтения начинаешь чувствовать себя сентиментальным дураком.

Перед тем, как умереть,
Надо же глаза закрыть.
Перед тем, как замолчать,
Надо же поговорить.

Звезды разбивают лед,
Призраки встают со дна —
Слишком быстро настает
Слишком нежная весна.

И касаясь торжества,
Превращаясь в торжество,
Рассыпаются слова
И не значат ничего.

1930 г.

Поздний Георгий Иванов — как ледяная настойка, иногда совершенно незаменим.

Леня Виноградов говорит про себя: «Я самый короткий поэт». И это святая истина. За свою творческую жизнь он написал книгу одностиший, двустиший, в общем, коротких стихов, многие из которых я потом встречал в виде эпиграфов у разных прозаиков. Они были изначально эпиграфы, так и задумывались. Виноградов, по моему мнению, является родоначальником сегодняшних поэтов-минималистов. Его стихи похожи на современный фольклор, и некоторые становились им — нашим (питерским) фольклором.

Генрих Сапгир

Самое, пожалуй, короткое (по количеству букв) стихотворение:

Физис — Сизиф.

Физис – греческий теологический, философский, и научный термин, обычно переводимый на русский язык как «природа».
В двух словах присутствуют и неожиданный поворот мысли, и неожиданное формальное решение – палиндром. Получилось философское ироническое стихотворение.
И несколько наиболее понравившихся мне стихов Леонида Виноградова:

* * *
И громко закричала Муза:
«Служу Советскому Союзу!»

* * *
Красит краской одной хлорофилл
и вьюнок и ползучий лишайник.
Я тебя, мое время, любил.
Ты прошло и теперь не мешай мне.

* * *
Тропинкаприлиплакботинку

Стихотворения Леонида Виноградова:

* * *
Вороны как хлопья
бумаги сгоревшей.
В поклоне холопьем
трепещет орешник.

* * *
От всей этой дряни
Россия устала.
Эпоха герани
в России настала.

Россия на грани…
Герои? На кой их.
Герани, герани.
Покоя, покоя…

датируются 1977 годом

Разорву воротник. Приспособлю под голову кочку.
В рот налью ледовитой небесной воды.
Я сегодня устал. Я едва дотащился до ночи.
Капли пота, как птицы, в колючих кустах бороды.
Я пишу эту песню широким размером сказаний.
Это зрелый размер. Это говор дремучих лесов.
Я на солнце смотрю раскаленными злыми глазами,
A затем закрываю глаза на железный засов.
И живу. Тишина. Только кровь куролесит.
Зверь обходит меня. Облетает меня воронье.
Я серьезен. Я камень. Я все перетрогал и взвесил.
И всего тяжелее — раздетое сердце мое.

Глеб Горбовский

Василий Кандинский,
«Корова», 1910

Расписание Томаса Гоббса, который подарил нам идею государства-левиафана и прожил 91 год.

7:00 — подъем

7:15 — завтрак, обычно на завтрак были бутерброды с маслом

8:00 — начало прогулки, во время которой Гоббс обдумывал свои идеи и творческие планы

10:00 — Гоббс возвращался домой с прогулки и сразу шел к рабочему столу записать новые идеи

11:00 — плотный обед; под старость Гоббс отказался от вина и мяса

12:00 — раскуривание трубки, а сразу после — дневной сон

После 13:00 расписание было пластичным

Обычно Гоббс редактировал утренние заметки

Работал над текстами

Перекусывал и читал

Около 21:00 — отбой. Обычно Гоббс ложился в постель и начинал петь песенки: конечно, он не был певцом, но считал, что пение очень помогает его легким и продлевает его жизнь