Я часто думаю, что должен существовать специальный типографский знак, обозначающий улыбку, — нечто вроде выгнутой линии, лежащей навзничь скобки; именно этот значок я поставил бы вместо ответа на ваш вопрос.

Владимир Набоков. Из интервью Олдену Уитмену, апрель 1969 г.

Даниил Хармс
Приход нового года...

Мы (два тождественных человека):

Приход нового года
мы ждём с нетерпением
мы запасли вино
и пикули
и свежие котлеты.
Садитесь к столу.
Без четверти двенадцать
поднимем тост
и выпьем братцы
за старый год.
И рухнет мост
и к прошлым девам
нам путь отрезан,
и светлых бездн
наш перёд.

Зритель:

Смотрите он весло берёт
и люлькой в комнате летает
предметы вкруг следят полёт
от быстрых точек рассветает
в Неве тоскливый тает лёд
в ладоши бьёт земля и люди
и в небо смотрит мудрый скот
Но тут наступает 0 часов и начинается Новый Год.

Вторник 31 декабря 1929 года 23 часа 45 минут

«…Поздравляю Вас с Новым годом, с новым счастьем; дай бог Вам здоровья, хорошего сна, отличного аппетита, побольше денег, поменьше чужих рукописей. Желаю, чтобы, проснувшись в одно прекрасное утро и заглянув к себе под подушку, Вы нашли там бумажник с 200 000 руб. и чтобы всех Ваших кредиторов посадили в Петропавловскую крепость.

В Москве скучно, денег нет, до весны еще далеко, писать не хочется. Хочу опять уехать в Петербург».

Антон Чехов — А.Н. Плещееву, декабрь 1888 г.

Жиль Делёз рассуждает о том, что роднит философию и литературу: «Почему у многих писателей слабое здоровье? Потому что они испытывают на себе полноту жизни».

В дополнение к вышесказанному – слова Эмиля Чорана: «Здоровые люди лишены реальности. У них есть всё, кроме бытия – которое даётся только сомнительным здоровьем».

Марк Шагал,
«Красный конь», 1954

Заблудившийся путник имеет по крайней мере надежду как-нибудь выбраться: местность перед ним меняется, и каждое новое изменение порождает новую надежду. Но человек, заблудившийся в самом себе, скоро замечает, что попал в какой-то круговорот, из которого нет выхода; мысли и чувства в нём мешаются, и он в отчаянии перестаёт, наконец, сам понимать себя.

Сёрен Кьеркегор Дневник обольстителя

Владимир Бурич

На перекрестке
времени и пространства
стою
торгую
днями своей жизни
подходите
покупайте
вот этот свежий
с красными боками рассвета
их сорвали
руки любимой

Смотрю на них
плачу
обливаю слезами
белой кровью воспоминаний

Та леопардовая шуба, в которой Коля ходил по Петербургу зимой (всегда расстегнутая и гревшая фактически только спину), была из двух леопардов, один из которых был убит им самим, а другой туземцами. В ней он шествовал обыкновенно не по тротуару, а по мостовой, и всегда с папиросой в зубах. На мой вопрос, почему он не ходит по тротуару, он отвечал, что его распахнутая шуба "на мостовой никому не мешает".

Анна Гумилёва. Из воспоминаний о Н. С. Гумилёве

«Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?».

Венедикт Ерофеев

***

Очарован соблазнами жизни,
Не хочу я растаять во мгле,
Не хочу я вернуться к отчизне,
К усыпляющей мертвой земле.

Пусть высоко на розовой влаге
Вечереющих горных озер
Молодые и строгие маги
Кипарисовый сложат костер.

И покорно, склоняясь, положат
На него мой закутанный труп,
Чтоб смотрел я с последнего ложа
С затаенной усмешкою губ.

И когда заревое чуть тронет
Темным золотом мраморный мол,
Пусть задумчивый факел уронит
Благовонье пылающих смол.

И свирель тишину опечалит,
И серебряный гонг заревет
В час, когда задрожат и отчалит
Огневеющий траурный плот.

Словно демон в лесу волхвований,
Снова вспыхнет мое бытие,
От мучительных красных лобзаний
Зашевелится тело мое.

И пока к пустоте или раю
Необорный не бросит меня,
Я еще один раз отпылаю
Упоительной жизнью огня.

Николай Гумилёв, 1910

Брата уже уложили; мать, в гостиной, читает мне английскую сказку перед сном. Подбираясь к страшному месту, где Тристана ждет за холмом неслыханная, может быть роковая, опасность, она замедляет чтение, многозначительно разделяя слова, и прежде чем перевернуть страницу, таинственно кладет на нее маленькую белую руку с перстнем, украшенным алмазом и розовым рубином; в прозрачных гранях которых, кабы зорче тогда гляделось мне в них, я мог бы различить ряд комнат, людей, огни, дождь, площадь – целую эру эмигрантской жизни, которую предстояло прожить на деньги, вырученные за это кольцо.

Владимир Набоков. Другие берега

«Ничего нельзя сделать, — говорят все чаще, — ничего не будет». А еще говорят: «Все напрасно». Все напрасно, согласен. Ну не совсем, конечно, все. Но в целом да, напрасно. Практически все. За редким исключением. Напрасно, например, дергаться понапрасну. Напрасно объяснять что-либо себе и другим. Напрасно спорить. И правда ведь, какой безумец встанет перед асфальтовым катком и затеет с ним дискуссию об истине, добре и красоте? Дергаться напрасно, это правда. И даже, прямо скажем, опасно. Но еще опаснее не дергаться.

«Напрасно ветреной порой мы бьемся из последней силы — уж в предвкушении могилы едва родившийся герой», — написал автор этих строк в середине далеких восьмидесятых годов, когда умные люди так же, как и сегодня, говорили — и вполне справедливо, — что все напрасно.

Так и было. Все и было напрасно, кроме, конечно, различных художнических усилий. А усилия эти были необходимы для того, чтобы посредством ярких художественных приемов и запоминающихся образов еще и еще раз сообщать друг другу о том, что эти усилия напрасны. Как и все остальное. Такой вот отчасти комический парадокс, на котором, кстати, во многом и держится то, что принято называть искусством.

Сообщать-то сообщали. Но все при этом точно знали, хотя и не говорили, что они, усилия, вовсе не напрасны. А напрасно как раз другое. Примерно то же самое, что и теперь. Напрасно, например, впадать в уныние. Напрасно забывать о том, что самое, может быть, главное — это поиск наиболее адекватных форм сочувствия друг другу. <...>

Напрасно сидеть и не шевелиться. Напрасно не видеть, не слышать и не дышать.

Напрасно также терпеть, вертеть, зависеть, гнать и ненавидеть.

И совсем уж напрасно думать, что все напрасно. Уже хотя бы потому, что это не так.

Два года назад этот мир покинул Лев Рубинштейн.

В 1899 году австрийский поэт Райнер Мария Рильке благодаря своей любовнице Лу Саломе увлекается Россией. Он посещает Москву и Петербург, встречается с Толстым, Репиным, Леонидом Пастернаком. Потом напишет: "Россия сделала из меня того, кем я стал; из неё я внутренне вышел, все мои глубинные истоки - там!"

В 1900-1901 Рильке пробует написать несколько стихотворений на русском языке. Благодаря "неправильной" грамматике в них много интересных моментов:

СТАРИК

Все на полях: избушка уж привык
к этому одиночеству, дыхает
и лаская, как няня, потушает
плачущего ребёнка тихий крик.

На печке, как бы спал, лежал старик,
думал о том, чего теперь уж нет, -
и говорил бы, был бы как поэт.
Но он молчит; даст мир ему господь.

И между сердца своего и рот
пространство, море…уж темнеет кровь
и милая красавица любовь
идёт в груди больш’ тысячи годов
и не нашла себе губы, - и вновь
она узнала, что спасенья нет,
что бедная толпа усталых слов,
чужая мимо проходила в свет.

УТРО

И помнишь ты, как розы молоды,
когда их видишь утром раньше всех,
все наше близко, дали голубые,
и никому не нужно грех.

Вот первый день, и мы вставали
из руки Божья, где мы спали -
как долго - не могу сказать,
и то что было очень мало, -
и мы теперь должны начать.

Что будет? Ты не беспокойся,
да от погибели небойся,
ведь даже смерть только предлог;
что еще хочешь за ответа?
да будут ночи, полны света
и дни сияющего света
и будем мы и будет бог.

* * *

Я так один. Никто не понимает
Молчанье: голос моих долгих дней
И ветра нет, который открывает
Большие небеса моих очей…
Перед окном огромный день чужой
край города; какой-нибудь большой
лежит и ждет. Думаю: это я?
Чего я жду? И где моя душа?

Борис Слуцкий

Старуха старику
кричит по телефону.
О чём она кричит?
Она кричит про то,
чтоб он не смел гулять,
ну, разве по балкону,
и то -
закутавшись в суконное пальто.
- Поаккуратней двери запирай! -
она кричит
с такою грозной силой,
что мне всё слышится:
- Не умирай!
Живи, пожалуйста,
мой милый, милый!

Портрет Репина и Чуковского, между прочим, нарисовал Маяковский.