Марк Шагал,
«День рождения», 1915

Любовь возносит их так, что их ноги едва касаются земли. Он бросает вызов гравитации, чтобы поцеловать её. Комната, задрапированная шалью, – своего рода святилище. Шагал писал: «Мне стоило только открыть окно своей спальни — и вместе с ней в комнату входили голубой воздух, любовь и цветы».

Роман Тягунов
Октябрь

часть жизни по имени ЧАС
приходит, как вор, по ночам,
как сон исчезает под утро,
едва ты успеешь подумать,
что целое – меньше, чем часть.

Любовное письмо Ильи Ильфа Марии Тарасенко:

«Я знаю, что тебе скучно, но мы это поправим. Мы устроимся. Ты ведь будешь жить в Москве, и мы будем вместе. Тебя тогда никто не обидит. Мы будем вместе, и я тебя вовсе не возненавижу. Ты не скучная и не противная. Или скучная, но я тебя люблю. Люблю такую, какая ты есть, a не такую, какой, может, ты бы хотела быть. Hy, я тебя люблю. И руки люблю, и голос, и нос, нос в особенности, ужасный, даже отвратительный нос. Hoc особенно. Вообще это нехороший нос. Он похож на оглоблю, на белую извозчичью лошадь, на тысячу разных безобразных предметов. И всё-таки я люблю. Ничего не поделаешь».

И вечер сегодня не страшен,
не страшен, не страшен, неслышен
сияющим шелком наглажен,
разнежен, почти напомажен.

И город сегодня спокоен
и жидким стеклом перекрашен.
Откуда сиянье такое?
И медленный шепот покоя
в подтаявшем воздухе нашем
какими ветрами надышан?

Не страшен, не страшен, неслышен.

Михаил Айзенберг, 1990 год

Переводчицей «Опасных встреч», последнего романа Эрнста Юнгера, на русский оказалась Екатерина Шукшина, дочь того самого Василия Шукшина. Вот вам и диалог культур.

Кроме того, в послужном списке Шукшиной — переводы Томаса Манна, Германа Гессе и даже Фридриха Дюрренматта.

Владимир Бурич

* * *

Я иду за водой
и о дно моего ведра
головами бьются ромашки

У меня все тогда было плохо. Друзей не осталось, проблемы сплошные. Боря был один, кто не отвернулся, и помог мне очень сильно. Приехал и сказал: “Ты че, Серега? Кончай грузиться! Айда ко мне. Пивка попьем, мама покормит. Что-нибудь решим…” Приехали, выпили, заснули. Утром я проснулся — где я, не пойму. Входит Боря: “Пока не перетерпишь — оставайся у меня!” Я согласился, взяли пива снова. В бутылках по пол-литра по ящику на брата, то есть по десять литров на каждого. Ну да, в итоге я переломался. Это все было в конце апреля, в двадцатых числах. А в начале мая я пытался Боре дозвониться. Чтобы он знал, что я в порядке. Дозвонился я только седьмого числа. Трубку сняла Оля: “Могу я Борю услышать?” — “А Бори уже нет…”

Воспоминания одноклассника Бориса Рыжего о поэте

Роман Тягунов
Ноябрь

наш циферблат разбит, как парк,
на шестьдесят кофейных пар.
но в этом кофе почему-то
всегда недостает МИНУТЫ,

что обжигает, как фарфор,
незаведённый до сих пор.

В красках Федор Михайлович тоже иногда ошибался и их плохо разбирал. Называл он иногда такие краски, названия которых совершенно исчезли из употребления, например, цвет массака; Федор Михайлович уверял, что к моему цвету лица непременно подойдет цвет массака, и просил сшить такого цвета платье. Мне хотелось угодить мужу, и я спрашивала в магазинах материю этого цвета. Торговцы недоумевали, а от одной старушки (уже впоследствии) я узнала, что массака - густо-лиловый цвет, и бархатом такого цвета прежде в Москве обивали гробы.

Анна Достоевская. Воспоминания

Герман Лукомников

День нормальненько прошел!
Это я его провел.

1997–1998 гг.

Призрачная Анна Ахматова в объективе Николая Пунина. Фото сделано 100 лет назад.

К слову, Анна Андреевна очень любила шали: «Вот это в самом деле моя вещь». Шаль непременно возникает в посвященных Ахматовой стихотворениях: у Блока она «испанская», у Мандельштама — «ложноклассическая», Цветаева пишет про «шаль из турецких стран».

Теперь я понимаю, что опоздать невозможно, а места твоего никто не может занять, кроме тебя. И если ты сам его не займешь, оно так и останется пустым навсегда.

Эрик Булатов

История из юношеских годин Иосифа Бродского про разницу между капитализмом и коммунизмом: «Библия права в одном — что ты в поте лица будешь зарабатывать свой хлеб».

Лев Лосев

Взять бы по-русски – в грязь да обновою,
плюхнуться в мрак ледяной!
Всё просадить за восьмёрку бубновую
окон веранды одной.

Когти рвануть из концлагеря времени,
брюхом и мордой к земле,
да ледорубом бы врезать по темени
тёзке в зеркальном стекле.

Ночь догоняет меня на бульдозере.
Карта идёт не ко мне.
Гаснут на озере красные козыри,
золото меркнет в окне.

Венедикт Ерофеев говорит, что запоминать надо только то, что никогда тебе не пригодится

На старости лет
расхотелось
слоняться
вдоль книжных полок,
и, вынырнув на свет в переулок,
мы
щуримся на незнакомок,
а осень,
а поздняя осень
посвечивает из­за ветвей
р а с с е я н н о и щ е д р о —
точь­в­точь как ранней весной.

Ян Сатуновский, 1958