Не степной я волк, не орел лихой
Я простой человек, я старик больной.

Я рабочий ночей, я поэт души
Подойти ко мне
Не спеши, не спеши.

Я младенец лет, я безумец дней
Я пятнадцать столбов и тринадцать пней

Я ручная пила, я гнилые дрова
Я на хлебе пыль, я во сне трава

Я чаёк в ночи, головная боль
Я кусок парчи, молодая моль

Не орел лихой, но крылат навек
Я больной старик, я простой человек.

Павел Пепперштейн

Вот что говорил Николай Гумилёв за день до ареста и за несколько недель до расстрела: «Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни. Обыкновенно я, когда влюблен, схожу с ума, мучаюсь, терзаюсь, не сплю по ночам, а сейчас я весел и спокоен. И даже терпеливо ожидаю "заветный час свиданья"»

Валентин Серов пишет портрет Исаака Левитана. 1892-1893

Эжен Делакруа,
«Смерть Сарданапала», 1827

Характерной чертой романтической революции является объединение страсти в действие как своей внутренней движущей силы, вплоть до утверждения вместе с Гегелем, что без страсти ничего великого сделать невозможно.

Марина Цветаева

Над церко́вкой — голубые облака,
Крик вороний…
И проходят — цвета пепла и песка —
Революционные войска.
Ох ты барская, ты царская моя тоска!

Нету лиц у них и нет имён, —
Песен нету!
Заблудился ты, кремлёвский звон,
В этом ветреном лесу знамён.
Помолись, Москва, ложись, Москва, на вечный сон!

1917 г.

Когда я слышу об особом, одном каком-то, «поэтическом строе души», я думаю, что это неверно, а, если верно, то не только по отношению к поэтам. Поэт — утысячеренный человек, и особи поэтов столь же разнятся между собой, как вообще особи человеческие. «Поэт в душе» (знакомый оборот просторечья) такая же неопределенность, как «человек в душе». Поэт, во-первых, некто за пределы души вышедший. Поэт — из души, а не в душе (сама душа — из!). Во-вторых, за пределы души вышедший — в слове. В-третьих, («поэт в душе») — какой поэт? Гомер или Ронсар? Державин или Пастернак — и, не в эпохах разница, а в сущностях — Гете или Шиллер, Пушкин или Лермонтов, Маяковский или Пастернак, наконец?

Равенство дара души и глагола — вот поэт. Посему — ни не-пишущих поэтов, ни не-чувствующих поэтов. Чувствуешь, но не пишешь — не поэт (где ж слово?), пишешь, но не чувствуешь — не поэт (где ж душа?) Где суть? Где форма? Тождество. Неделимость сути и формы — вот поэт. Естественно, что не пишущего, но чувствующего, предпочту не чувствующему, но пишущему. Первый, может быть, поэт — завтра. Или завтрашний святой. Или герой. Второй (стихотворец) — вообще ничто. И имя ему — легион.

Марина Цветаева. «Поэт о критике», Париж, 1926 год.

На фото: Цветаева в большой меховой шапке.

Александр Величанский

Перестали птицы петь,
потому что птицы ведь –
не железо и не медь –
вот и лето: было, минуло, постыло.
Будет дождь хлестать, как плеть,
холод заросли палить,
а деревья оголить:
металлические сетки у постелей.

До свиданья. Хорошо, что посетили.
Я не в силах вновь об этом сожалеть.

Казимир Малевич,
«Работница», 1933
 
В 1933 году Малевич написал портрет работницы. Приспосабливаясь к новым обстоятельствам, он больше не обращается к религиозным темам, создавая портреты, отражающие новый стиль — соцреализм.

Исходя из названия картины и изображения женщины, можно предположить, что Малевич подразумевает нечто, связанное с производством. Тем не менее положение обеих рук не передаёт ощущения усталости от работы. А напоминает традиционный образ Мадонны с младенцем. Из за чего происходит диссонанс между математически выверенной «работницей» и обращением к Ренесансу.

В углу картины можно различить подпись художника — чёрный квадрат.

Перерыв на волейбол с Дмитрием Шостаковичем и его детьми Галиной и Максимом.

Фото жены композитора Нины сделано в Комарово в 1947 году.

Арсений Тарковский
Перед листопадом

Все разошлись. На прощанье осталась
Оторопь жёлтой листвы за окном,
Вот и осталась мне самая малость
Шороха осени в доме моём.

Выпало лето холодной иголкой
Из онемелой руки тишины
И запропало в потёмках за полкой,
За штукатуркой мышиной стены.

Если считаться начнём, я не вправе
Даже на этот пожар за окном.
Верно, ещё рассыпается гравий
Под осторожным её каблуком.

Там, в заоконном тревожном покое,
Вне моего бытия и жилья,
В жёлтом, и синем, и красном — на что ей
Память моя? Что ей память моя?

Фрэнсис Бэкон,
«Голова мальчика», 1960

В попытке «поймать пульсацию человека», Бэкон радикально деконструировал и исказил человеческое изображение, отражая свою веру в то, что идентичность это не фиксированная конструкция, а хрупкий, постоянно меняющийся процесс.

Интересно, будь Мастроянни жив, смотрел бы ли он «Бесогон»?

настроение — Владимир Уфлянд в 1971 году

фото — Лев Лосев

первая публикация поэмы "Москва — Петушки" Ерофеева состоялась в журнале "Трезвость и культура")