Роман Тягунов

собирает камни
милая моя
развожу руками
бог тебе судья

сквозь мои ладони
виден белый свет
в сумасшедшем доме
встречу тридцать лет

разбросаю камни
яблоки в саду
вместе с дураками
по миру пойду

по твоей ладони
по твоей груди
молоко в бидоне
светит впереди

вижу сон зловещий
сумасшедший рай
хочешь делай вещи
хочешь собирай

Марк Ротко
«Оранжевый и желтый», 1968

Жан‑Поль Сартр утверждал, что значение произведения искусства не сводится к замыслам автора: по его мнению, истинный смысл работы раскрывается через восприятие зрителя, и именно его отношение к ней имеет первостепенное значение.

Экзистенциальный призыв к зрителю как ответственному арбитру актуален для Ротко: его картины являются приглашением восприимчивому зрителю — идеальному «чувствительному» наблюдателю — принять участие в опыте.

Последний значительный поэт Рима Ювенал и последний крупный писатель Греции Лукиан работали в ироничной манере. Обе литературы завершились иронией. Вот так, наверно, все и закончится — и в литературе, и вне ее.

Эмиль Чоран. Признания и проклятия

Александр Межиров
«Я хочу сообщить хоть немного простых...»

Я хочу сообщить хоть немного простых,
Но тобой позабытых истин,
Смысл которых тебе ненавистен...

Будет холодно в доме от комнат пустых,
И на тысячи прочих домов холостых
Будет наше жилище похоже.
Если стужа — мурашки по коже.
Ну, а если июль, ну, а если жара,
Это значит — по стенам над копотью ламп
Будет тени большие бросать мошкара,
Будет хаос...
А я загоню его в ямб.
Буду счастлив. И пронумерую листы.
Ну, а ты? Ну, а ты? Ну, а ты?

Я умру под колесами жизни своей кочевой,
Голос твой мне почудится перед атакой.
Будут сборы в дорогу, и споры, и пар над Невой,
Будет многое множество всячины всякой.

Сквозняков будет столько же, сколько дверей.
Будет хаос...
А я его втисну в хорей.
Буду счастлив. А ты? Отвечай!
Головой не качай.

Я, конечно, не все досказал...
Будет в семечках потный вокзал.
Кипятильник. Слегка недоваренный чай.
Ожиданья.
Но не будет проклятого слова «прощай»...
Ты меня не прощай!
До свиданья!

Рене Магритт,
«Репродуцирование запрещено», 1937

Сюрреалисты переняли идею Фрейда о том, что двойник — отражение, тень или близнец — может быть жутко пугающим. Встреча с удивительно похожим на себя человеком может вызвать всё то несбывшееся будущее, за которое мы ещё любим цепляться в фантазиях, все те стремления эго, которые были раздавлены неблагоприятными внешними обстоятельствами. Двойник дестабилизирует чувство существования, затрудняя понимание того, где начинается и заканчивается сам человек.

Читайте художественную литературу и понимайте ее, читайте книги по истории и любите прошлое человечества, читайте литературу путешествий, мемуары, читайте литературу по искусству, посещайте музеи, путешествуйте со смыслом и будьте душевно богаты. Да, будьте и филологами, то есть «любителями слова», ибо слово стоит в начале культуры и завершает ее, выражает ее.

«Письма о добром и прекрасном», Дмитрий Сергеевич Лихачев

— В своих предисловиях вы постоянно высмеиваете Фрейда, венского шарлатана.

— Чего ради я должен пускать чужака на порог своего сознания? Может быть, я раньше говорил об этом, но намерен повторить: терпеть не могу не одного, а четырех докторов — доктора Фрейда, доктора Живаго, доктора Швейцера и доктора Кастро. Конечно, первый «снимает с тебя одежды», как говорят в прозекторской. Я не хочу, чтобы меня посещали серые, скучные сны австрийского маньяка со старым зонтиком. Считаю также, что фрейдистская теория ведет к серьезным этическим последствиям, например, когда грязному убийце с мозгами солитера смягчают приговор только потому, что в детстве его слишком много — или слишком мало — порола мать, причем и тот и другой «довод» срабатывает.

Владимир Набоков. Из интервью Николасу Гарнхэму, 1968 г.

Георгий Иванов

Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны, каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас.

Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждёт.
Черёмуха в твоих руках цвела...
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдёт.

— Ты зачем здесь ходишь и существуешь? — спросил один, у которого от изнемождения слабо росла борода.
— Я здесь не существую, — произнес Вощев, стыдясь, что много людей чувствуют сейчас его одного. — Я только думаю здесь.

Андрей Платонов. Котлован

Микалоюс Чюрлёнис,
«Тишина», 1907

Прошла моя жестокая молодость, теперь я ружье беру только, чтобы добыть себе пищу. Вот убил вчера двух глухарей, теперь хватит нам дня на три, и я иду без ружья за грибами стариком, будто иду в свой настоящий дом, где такой мир, такая радость, такая слава жизни в росе. Грибы такие глазастые смотрят на меня со всех сторон. Кто не обрадуется этому всему?

Михаил Пришвин. Дневник, 6 августа 1930 г.

Валентин Нервин

Во дворе,
где мусорные баки,
мимо нашей вечной суеты
бегают весёлые собаки
и сентиментальные коты.
Кто кому сегодня безразличней,
я не понимаю, но с утра
лица у животных симпатичней,
чем у многих жителей двора.
Наша свалка – вроде хоровода
на потеху кошек и собак.
..Что за жизнь без мусоропровода? –
извините,
если что не так.

Я, например, с давних пор ловлю себя на том, что непонятное в искусстве вообще и в поэзии в частности мне куда интереснее и, главное, понятнее, чем понятное.

<...>

Когда ребёнок хочет рассказать взрослому о чём-нибудь, он, например, говорит: "Вчера Марина забыла стихотворение, а Ольга Владимировна рассердилась и сказала, чтобы Серёжа вышел из комнаты, потому что он смешил Наташу".

Попытка выяснить у рассказчика, кто такие Марина, Ольга Владимировна, Серёжа, Наташа, а также что за стихотворение забыла Марина, почему она его забыла, из какой комнаты был изгнан Серёжа и каким способом он злостно смешил Наташу, как-то даже не корректна.

Ребёнок страшно удивится тому, что вы не знаете таких очевидных вещей. Он будет раздосадован тем, что вы нарушаете стройный и динамичный ход повествования, убивая поэзию, которая в конце концов достовернее всякой так называемой правды жизни. И будет, в общем-то, прав.

Лев Рубинштейн. Мама мыла раму

– Санитары сильно вас допекали?

– Ну представьте себе: вы лежите, читаете - ну там, я не знаю, Луи Буссенара - вдруг входят два медбрата, вынимают вас из станка, заворачивают в простынь и начинают топить в ванной. Потом они из ванной вас вынимают, но простыни не разворачивают. И эти простыни начинают ссыхаться на вас. Это называется "укрутка". Вообще было довольно противно. Довольно противно... Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма... В тюрьме, по крайней мере, вы знаете, что вас ожидает. У вас срок - от звонка до звонка. Конечно, могут навесить еще один срок. Но могут и не навесить. И в принципе ты знаешь, что рано или поздно тебя все-таки выпустят, да? В то время как в сумасшедшем доме ты полностью зависишь от произвола врачей... Я считаю, что уровень психиатрии в России - как и во всем мире - чрезвычайно низкий. Средства, которыми она пользуется, - весьма приблизительные. На самом деле у этих людей нет никакого представления о подлинных процессах, происходящих в мозгу и в нервной системе. Я, к примеру, знаю, что самолет летает, но каким именно образом это происходит, представляю себе довольно слабо. В психиатрии схожая ситуация. И поэтому они подвергают вас совершенно чудовищным экспериментам. Это все равно, что вскрывать часовой механизм колуном, да? То есть вас действительно могут бесповоротно изуродовать. В то время как тюрьма - ну что это такое, в конце концов? Недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Всего лишь.

Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским

Ян Сатуновский

Помню ЛЦК – литературный центр конструктивистов.
Констромол – конструктивистский молодняк.
Помню стих: «в походной сумке Тихонов, Сельвинский,
Пастернак».

Зэк был констриком, но с новолефовским уклоном.
Как никак, а без Маяковского никак.
Зэк был зэк, и по естественным законам
зэка кончили в колымских лагерях.

Помню ЛЦК – литературный центр конструктивистов.
Констромол – конструктивистский молодняк.
Помню стих: «в походной сумке Тихонов, Сельвинский,
Пастернак».

Из воспоминаний Корнея Чуковского:

«Однажды, сидя на террасе за чайным столом и с любопытством вглядываясь в многозначительное лицо молодого поэта, Репин сказал ему:
— Надо бы написать ваш портрет.
Хлебников веско ответил:
— Меня уже рисовал Давид Бурлюк.
И опять погрузился в молчание. А потом задумчиво прибавил:
— В виде треугольника.
И опять замолчал.
— Но вышло, кажется, не очень похоже»

Возможно, этот портрет имеется в виду. По-моему, похоже.

Фёдор Терентьев

Как лёгкий галстук пионера, 
закат мне горло развязал –
ты будешь первым, будешь первым, 
но я ни слова не сказал. 
 
Звезда – невольница – игрушка 
и самоволка, как тетрадь, –
моя красивая подружка, 
пойдём – нам скоро умирать. 
 
Смотри вокруг: какие ночи, 
и как мерцают фонари, 
и расскажи о том, что – прочерк – 
и ничего не говори.
 
1968