Сяду в новый Мазерати и поеду в Петушки
I am poet, motherfucker, но я не пишу стишки
Я живу живую жизнь, к чёрту игры для мозгов
Я поэт на лютом трапе, как Серёга Чудаков

Угрюмые плывут в пустыне без конца
И конь вспомянется, везущий без лица
Два голоса, скрипящие крылами:
смотри, любовь заброшена под нами,
рука торчит - уж полем занесло,
куда-то ветром губы отнесло,
и ноги вертятся, как мельница в дали,
И Наши в суете смертей отстали,
и спинам здесь тепло,
и спит в пыли
их пламенных речей наш конь усталый.
Переночуем здесь, у мертвого лица.
Угрюмые плывут в пустыне без конца.

Андрей Монастырский, 1972 год.

Человек хитро устроен:
он бывает по труду
то лирическим героем,
то ковбоем на ходу.
Кровью теплой и холодной
он наполнен, но вполне
тает в жизни земноводной
черепахою на дне.


Он сидит, себя латает.
Мысль полночная слетает,
улетает воробьем.
Мы сидим и водку пьем.
Кто расходится под вечер,
кто гуляет в отпуску,
кто свою, безумный, лечит
семинарами тоску,
а подобное подобным
лечит. Вечер в забытьи.
Кто кого за плечи обнял? —
Всё своё, и все свои.

Михаил Айзенберг

Борис Констриктор

В толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек — Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней. Я думаю, что Ахматова переоце­нила его как поэта — ей до ужаса хотелось, чтобы ниточка поэтической традиции не прервалась. Вдруг она вообразила, что снова, как в моло­дости, окружена поэтами и опять заваривается то самое, что было в десятых годах. Ей даже мерещилось, что все в нее влюблены, то есть вернулась болезнь ее молодости. В старости, как я убедилась, люди действительно обретают черты, свойственные им в молодые годы (не потому ли, что ослабевает самоконтроль?). Со мной этого как будто еще не произошло. И все же прекрасно, что нашлись мальчишки, искренно любившие безумную, неистовую и блистательную старуху, все зрелые годы прожившую среди чужого племени в чудовищном одино­честве, а на старости обретшую круг друзей, лучшим из которых был Бродский.

Из воспоминаний Н. Мандельштам

Леонид Шевченко
День Победы

…День Победы: синева,
над головою ангел-мститель,
любая женщина —  вдова,
любой мужчина —  истребитель.
Я видел Гитлера во сне,
ну а потом пришла Победа.
«Купи мороженого мне
плодово-ягодного, деда…»
Но дед не смотрит на меня,
ему давно пора обратно,
он превращается в туман
и говорит: молчи, болван.
Троллейбус, почта, магазин.
На рынке клетка с попугаем.
Идём по городу, скользим
и пропадаем, пропадаем.
Повсюду флаги и сирень,
в моей руке воздушный шарик,
тяжёлый шарик, красный шарик.
И я кричу: «Купи, купи
(и просыпаюсь)— 
плодово-ягодного, деда…»
Над городом салют. Победа.

Корней Чуковский
Бутерброд

Как у наших ворот
За горою
Жил да был бутерброд
С колбасою.

Захотелось ему
Прогуляться,
На траве-мураве
Поваляться.

И сманил он с собой
На прогулку
Краснощёкую сдобную
Булку.

Но чайные чашки в печали,
Стуча и бренча, закричали:
«Бутерброд,
Сумасброд,
Не ходи из ворот,
А пойдёшь —
Пропадёшь,
Муре в рот попадёшь!

Муре в рот,
Муре в рот,
Муре в рот
Попадёшь!»

Роман Тягунов
Август

семь раз отмерь...
семь пятниц на НЕДЕЛЕ...
семь самураев...
пять семей во лбу...

что значит цифра 7 на самом деле –
узнать сложнее, чем прочесть судьбу

...по складкам собственной постели.

Я помню себя в возрасте четырех лет, сидящим на крыльце дома в сельской местности, в зеленых резиновых сапогах, глядя искоса, глядя несколько вкось длинной, грязной улицы, размытой дождем. И постольку, поскольку мне известно, я все еще на том же самом крыльце, в тех же самых резиновых сапогах. Это не легкий жанр, то, что я говорю, это так оно и есть. Я думаю, что каким я был тогда, я таким и остался. Мне все немножко интересно, но на все это я смотрю немножко издали, то есть немножко так искоса, да?

Иосиф Бродский

Роман Тягунов

собирает камни
милая моя
развожу руками
бог тебе судья

сквозь мои ладони
виден белый свет
в сумасшедшем доме
встречу тридцать лет

разбросаю камни
яблоки в саду
вместе с дураками
по миру пойду

по твоей ладони
по твоей груди
молоко в бидоне
светит впереди

вижу сон зловещий
сумасшедший рай
хочешь делай вещи
хочешь собирай

Марк Ротко
«Оранжевый и желтый», 1968

Жан‑Поль Сартр утверждал, что значение произведения искусства не сводится к замыслам автора: по его мнению, истинный смысл работы раскрывается через восприятие зрителя, и именно его отношение к ней имеет первостепенное значение.

Экзистенциальный призыв к зрителю как ответственному арбитру актуален для Ротко: его картины являются приглашением восприимчивому зрителю — идеальному «чувствительному» наблюдателю — принять участие в опыте.

Последний значительный поэт Рима Ювенал и последний крупный писатель Греции Лукиан работали в ироничной манере. Обе литературы завершились иронией. Вот так, наверно, все и закончится — и в литературе, и вне ее.

Эмиль Чоран. Признания и проклятия

Александр Межиров
«Я хочу сообщить хоть немного простых...»

Я хочу сообщить хоть немного простых,
Но тобой позабытых истин,
Смысл которых тебе ненавистен...

Будет холодно в доме от комнат пустых,
И на тысячи прочих домов холостых
Будет наше жилище похоже.
Если стужа — мурашки по коже.
Ну, а если июль, ну, а если жара,
Это значит — по стенам над копотью ламп
Будет тени большие бросать мошкара,
Будет хаос...
А я загоню его в ямб.
Буду счастлив. И пронумерую листы.
Ну, а ты? Ну, а ты? Ну, а ты?

Я умру под колесами жизни своей кочевой,
Голос твой мне почудится перед атакой.
Будут сборы в дорогу, и споры, и пар над Невой,
Будет многое множество всячины всякой.

Сквозняков будет столько же, сколько дверей.
Будет хаос...
А я его втисну в хорей.
Буду счастлив. А ты? Отвечай!
Головой не качай.

Я, конечно, не все досказал...
Будет в семечках потный вокзал.
Кипятильник. Слегка недоваренный чай.
Ожиданья.
Но не будет проклятого слова «прощай»...
Ты меня не прощай!
До свиданья!

Рене Магритт,
«Репродуцирование запрещено», 1937

Сюрреалисты переняли идею Фрейда о том, что двойник — отражение, тень или близнец — может быть жутко пугающим. Встреча с удивительно похожим на себя человеком может вызвать всё то несбывшееся будущее, за которое мы ещё любим цепляться в фантазиях, все те стремления эго, которые были раздавлены неблагоприятными внешними обстоятельствами. Двойник дестабилизирует чувство существования, затрудняя понимание того, где начинается и заканчивается сам человек.

Читайте художественную литературу и понимайте ее, читайте книги по истории и любите прошлое человечества, читайте литературу путешествий, мемуары, читайте литературу по искусству, посещайте музеи, путешествуйте со смыслом и будьте душевно богаты. Да, будьте и филологами, то есть «любителями слова», ибо слово стоит в начале культуры и завершает ее, выражает ее.

«Письма о добром и прекрасном», Дмитрий Сергеевич Лихачев

— В своих предисловиях вы постоянно высмеиваете Фрейда, венского шарлатана.

— Чего ради я должен пускать чужака на порог своего сознания? Может быть, я раньше говорил об этом, но намерен повторить: терпеть не могу не одного, а четырех докторов — доктора Фрейда, доктора Живаго, доктора Швейцера и доктора Кастро. Конечно, первый «снимает с тебя одежды», как говорят в прозекторской. Я не хочу, чтобы меня посещали серые, скучные сны австрийского маньяка со старым зонтиком. Считаю также, что фрейдистская теория ведет к серьезным этическим последствиям, например, когда грязному убийце с мозгами солитера смягчают приговор только потому, что в детстве его слишком много — или слишком мало — порола мать, причем и тот и другой «довод» срабатывает.

Владимир Набоков. Из интервью Николасу Гарнхэму, 1968 г.

Георгий Иванов

Ты не расслышала, а я не повторил.
Был Петербург, апрель, закатный час,
Сиянье, волны, каменные львы...
И ветерок с Невы
Договорил за нас.

Ты улыбалась. Ты не поняла,
Что будет с нами, что нас ждёт.
Черёмуха в твоих руках цвела...
Вот наша жизнь прошла,
А это не пройдёт.