Николай Рубцов
Утро

Когда заря, светясь по сосняку,
Горит, горит, и лес уже не дремлет,
И тени сосен падают в реку,
И свет бежит на улицы деревни,
Когда, смеясь, на дворике глухом
Встречают солнце взрослые и дети, –
Воспрянув духом, выбегу на холм
И все увижу в самом лучшем свете.
Деревья, избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг – везде о них тоскую.
И, разлюбив вот эту красоту,
Я не создам, наверное, другую…

1965

Густав Климт
«Медицина» (фрагмент), 1901

Душа — это божественное сияние, заключенное в теле на всю жизнь. Смерть — её освобождение. Такова платоновская, неоплатоническая и христианская концепция взаимодействия души и тела. Она подчеркивает материальные ограничения, накладываемые на душу телом, его положение здесь и сейчас в пространстве и времени, его слабость, его старость, его нужды и болезни. Тело нужно кормить, одевать и заботиться о нем, поскольку только в гармонично устроенном теле душа может сосредоточиться на созерцании.

Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в "Котловане" следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю - первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм - отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма.

Иосиф Бродский. Послесловие к Котловану

Безграничная притягательная сила России. Лучше, чем тройка Гоголя, её выражает картина великой необозримой реки с желтоватой водой, повсюду стремящей свои волны, волны не очень высокие. Пустынная растрёпанная степь вдоль берегов, поникшая трава. Нет, ничего эта картина не выражает, скорее — всё гасит.

Франц Кафка. Дневник, 14 февраля 1915 г.

* * *

кристалл замерзшего вина
с густым сиянием лиловым
Россия в нем отражена
чудовищем мильонголовым

не нахожу что образ свеж
как в отделении смирительном
один творительный падеж
с другим увязанный творительным

по логике см. и цит.
есть колонцифер и апóстроф
вмерзает в озеро Коцит
бутылок нераспитый остров

и там где белой вьюги тьма
едва ли смогут иностранцы
заледенеть в последнем трансе
застыть в сошествии с ума

вино застывшее горит
в нем славно грешникам вариться
всё это местный колорит
колёр локаль как говорится

Сергей Чудаков

Сяду в новый Мазерати и поеду в Петушки
I am poet, motherfucker, но я не пишу стишки
Я живу живую жизнь, к чёрту игры для мозгов
Я поэт на лютом трапе, как Серёга Чудаков

Угрюмые плывут в пустыне без конца
И конь вспомянется, везущий без лица
Два голоса, скрипящие крылами:
смотри, любовь заброшена под нами,
рука торчит - уж полем занесло,
куда-то ветром губы отнесло,
и ноги вертятся, как мельница в дали,
И Наши в суете смертей отстали,
и спинам здесь тепло,
и спит в пыли
их пламенных речей наш конь усталый.
Переночуем здесь, у мертвого лица.
Угрюмые плывут в пустыне без конца.

Андрей Монастырский, 1972 год.

Человек хитро устроен:
он бывает по труду
то лирическим героем,
то ковбоем на ходу.
Кровью теплой и холодной
он наполнен, но вполне
тает в жизни земноводной
черепахою на дне.


Он сидит, себя латает.
Мысль полночная слетает,
улетает воробьем.
Мы сидим и водку пьем.
Кто расходится под вечер,
кто гуляет в отпуску,
кто свою, безумный, лечит
семинарами тоску,
а подобное подобным
лечит. Вечер в забытьи.
Кто кого за плечи обнял? —
Всё своё, и все свои.

Михаил Айзенберг

Борис Констриктор

В толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек — Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней. Я думаю, что Ахматова переоце­нила его как поэта — ей до ужаса хотелось, чтобы ниточка поэтической традиции не прервалась. Вдруг она вообразила, что снова, как в моло­дости, окружена поэтами и опять заваривается то самое, что было в десятых годах. Ей даже мерещилось, что все в нее влюблены, то есть вернулась болезнь ее молодости. В старости, как я убедилась, люди действительно обретают черты, свойственные им в молодые годы (не потому ли, что ослабевает самоконтроль?). Со мной этого как будто еще не произошло. И все же прекрасно, что нашлись мальчишки, искренно любившие безумную, неистовую и блистательную старуху, все зрелые годы прожившую среди чужого племени в чудовищном одино­честве, а на старости обретшую круг друзей, лучшим из которых был Бродский.

Из воспоминаний Н. Мандельштам

Леонид Шевченко
День Победы

…День Победы: синева,
над головою ангел-мститель,
любая женщина —  вдова,
любой мужчина —  истребитель.
Я видел Гитлера во сне,
ну а потом пришла Победа.
«Купи мороженого мне
плодово-ягодного, деда…»
Но дед не смотрит на меня,
ему давно пора обратно,
он превращается в туман
и говорит: молчи, болван.
Троллейбус, почта, магазин.
На рынке клетка с попугаем.
Идём по городу, скользим
и пропадаем, пропадаем.
Повсюду флаги и сирень,
в моей руке воздушный шарик,
тяжёлый шарик, красный шарик.
И я кричу: «Купи, купи
(и просыпаюсь)— 
плодово-ягодного, деда…»
Над городом салют. Победа.

Корней Чуковский
Бутерброд

Как у наших ворот
За горою
Жил да был бутерброд
С колбасою.

Захотелось ему
Прогуляться,
На траве-мураве
Поваляться.

И сманил он с собой
На прогулку
Краснощёкую сдобную
Булку.

Но чайные чашки в печали,
Стуча и бренча, закричали:
«Бутерброд,
Сумасброд,
Не ходи из ворот,
А пойдёшь —
Пропадёшь,
Муре в рот попадёшь!

Муре в рот,
Муре в рот,
Муре в рот
Попадёшь!»

Роман Тягунов
Август

семь раз отмерь...
семь пятниц на НЕДЕЛЕ...
семь самураев...
пять семей во лбу...

что значит цифра 7 на самом деле –
узнать сложнее, чем прочесть судьбу

...по складкам собственной постели.

Я помню себя в возрасте четырех лет, сидящим на крыльце дома в сельской местности, в зеленых резиновых сапогах, глядя искоса, глядя несколько вкось длинной, грязной улицы, размытой дождем. И постольку, поскольку мне известно, я все еще на том же самом крыльце, в тех же самых резиновых сапогах. Это не легкий жанр, то, что я говорю, это так оно и есть. Я думаю, что каким я был тогда, я таким и остался. Мне все немножко интересно, но на все это я смотрю немножко издали, то есть немножко так искоса, да?

Иосиф Бродский

Роман Тягунов

собирает камни
милая моя
развожу руками
бог тебе судья

сквозь мои ладони
виден белый свет
в сумасшедшем доме
встречу тридцать лет

разбросаю камни
яблоки в саду
вместе с дураками
по миру пойду

по твоей ладони
по твоей груди
молоко в бидоне
светит впереди

вижу сон зловещий
сумасшедший рай
хочешь делай вещи
хочешь собирай

Марк Ротко
«Оранжевый и желтый», 1968

Жан‑Поль Сартр утверждал, что значение произведения искусства не сводится к замыслам автора: по его мнению, истинный смысл работы раскрывается через восприятие зрителя, и именно его отношение к ней имеет первостепенное значение.

Экзистенциальный призыв к зрителю как ответственному арбитру актуален для Ротко: его картины являются приглашением восприимчивому зрителю — идеальному «чувствительному» наблюдателю — принять участие в опыте.

Последний значительный поэт Рима Ювенал и последний крупный писатель Греции Лукиан работали в ироничной манере. Обе литературы завершились иронией. Вот так, наверно, все и закончится — и в литературе, и вне ее.

Эмиль Чоран. Признания и проклятия