Пиджаки и брючки мои износились, я стал походить на бедного родственника. Тебе будет совестно ходить со мной по Москве, и так и быть уж, я буду делать вид на улице, что ты со мной незнакома, – и так, пока не купим новых брюк.

Антон Чехов. Из письма к Ольге Книппер-Чеховой, 22 сентября 1902

Одинокий и необычайный,
Этот путь закончится со мной...
Я умру в гостинице случайной
Под нерусский говор за стеной.

Ишь, затосковала на чужбине,
Прилегла на несколько минут,
И - меня в казенной домовине -
Тихую на родину везут.

Умереть, минуя умиранье, -
Господи! Ты ласков иль суров?
...Этот сон я видела в Милане
В маленьком отеле без часов.

Татьяна Бек

Только мы — лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Д. Бурлюк, А. Кручёных, В. Маяковский, В. Хлебников. Пощёчина общественному вкусу

За ночь мы не успевали высушить наши бушлаты, а гимнастерки и брюки мы ночью сушили своим телом и почти успевали высушить. Голодный и злой, я знал, что ничто в мире не заставит меня покончить с собой. Именно в это время я стал понимать суть великого инстинкта жизни – того самого качества, которым наделен в высшей степени человек. Я видел, как изнемогали и умирали наши лошади – я не могу выразиться иначе, воспользоваться другими глаголами. Лошади ничем не отличались от людей. Они умирали от Севера, от непосильной работы, плохой пищи, побоев, и хоть всего этого было дано им в тысячу раз меньше, чем людям, они умирали раньше людей. И я понял самое главное, что человек стал человеком не потому, что он божье созданье, и не потому, что у него удивительный большой палец на каждой руке. А потому, что был он физически крепче, выносливее всех животных, а позднее потому, что заставил свое духовное начало успешно служить началу физическому.

Варлам Шаламов. Дождь

Николай Рубцов
Утро

Когда заря, светясь по сосняку,
Горит, горит, и лес уже не дремлет,
И тени сосен падают в реку,
И свет бежит на улицы деревни,
Когда, смеясь, на дворике глухом
Встречают солнце взрослые и дети, –
Воспрянув духом, выбегу на холм
И все увижу в самом лучшем свете.
Деревья, избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг – везде о них тоскую.
И, разлюбив вот эту красоту,
Я не создам, наверное, другую…

1965

Густав Климт
«Медицина» (фрагмент), 1901

Душа — это божественное сияние, заключенное в теле на всю жизнь. Смерть — её освобождение. Такова платоновская, неоплатоническая и христианская концепция взаимодействия души и тела. Она подчеркивает материальные ограничения, накладываемые на душу телом, его положение здесь и сейчас в пространстве и времени, его слабость, его старость, его нужды и болезни. Тело нужно кормить, одевать и заботиться о нем, поскольку только в гармонично устроенном теле душа может сосредоточиться на созерцании.

Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в "Котловане" следовало бы признать первым серьезным сюрреалистом. Я говорю - первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм - отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма.

Иосиф Бродский. Послесловие к Котловану

Безграничная притягательная сила России. Лучше, чем тройка Гоголя, её выражает картина великой необозримой реки с желтоватой водой, повсюду стремящей свои волны, волны не очень высокие. Пустынная растрёпанная степь вдоль берегов, поникшая трава. Нет, ничего эта картина не выражает, скорее — всё гасит.

Франц Кафка. Дневник, 14 февраля 1915 г.

* * *

кристалл замерзшего вина
с густым сиянием лиловым
Россия в нем отражена
чудовищем мильонголовым

не нахожу что образ свеж
как в отделении смирительном
один творительный падеж
с другим увязанный творительным

по логике см. и цит.
есть колонцифер и апóстроф
вмерзает в озеро Коцит
бутылок нераспитый остров

и там где белой вьюги тьма
едва ли смогут иностранцы
заледенеть в последнем трансе
застыть в сошествии с ума

вино застывшее горит
в нем славно грешникам вариться
всё это местный колорит
колёр локаль как говорится

Сергей Чудаков

Сяду в новый Мазерати и поеду в Петушки
I am poet, motherfucker, но я не пишу стишки
Я живу живую жизнь, к чёрту игры для мозгов
Я поэт на лютом трапе, как Серёга Чудаков

Угрюмые плывут в пустыне без конца
И конь вспомянется, везущий без лица
Два голоса, скрипящие крылами:
смотри, любовь заброшена под нами,
рука торчит - уж полем занесло,
куда-то ветром губы отнесло,
и ноги вертятся, как мельница в дали,
И Наши в суете смертей отстали,
и спинам здесь тепло,
и спит в пыли
их пламенных речей наш конь усталый.
Переночуем здесь, у мертвого лица.
Угрюмые плывут в пустыне без конца.

Андрей Монастырский, 1972 год.

Человек хитро устроен:
он бывает по труду
то лирическим героем,
то ковбоем на ходу.
Кровью теплой и холодной
он наполнен, но вполне
тает в жизни земноводной
черепахою на дне.


Он сидит, себя латает.
Мысль полночная слетает,
улетает воробьем.
Мы сидим и водку пьем.
Кто расходится под вечер,
кто гуляет в отпуску,
кто свою, безумный, лечит
семинарами тоску,
а подобное подобным
лечит. Вечер в забытьи.
Кто кого за плечи обнял? —
Всё своё, и все свои.

Михаил Айзенберг

Борис Констриктор

В толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек — Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней. Я думаю, что Ахматова переоце­нила его как поэта — ей до ужаса хотелось, чтобы ниточка поэтической традиции не прервалась. Вдруг она вообразила, что снова, как в моло­дости, окружена поэтами и опять заваривается то самое, что было в десятых годах. Ей даже мерещилось, что все в нее влюблены, то есть вернулась болезнь ее молодости. В старости, как я убедилась, люди действительно обретают черты, свойственные им в молодые годы (не потому ли, что ослабевает самоконтроль?). Со мной этого как будто еще не произошло. И все же прекрасно, что нашлись мальчишки, искренно любившие безумную, неистовую и блистательную старуху, все зрелые годы прожившую среди чужого племени в чудовищном одино­честве, а на старости обретшую круг друзей, лучшим из которых был Бродский.

Из воспоминаний Н. Мандельштам