Андрей Белый
Любовь

Был тихий час. У ног шумел прибой.
Ты улыбнулась, молвив на прощанье:
«Мы встретимся… До нового свиданья…»
То был обман. И знали мы с тобой,

что навсегда в тот вечер мы прощались.
Пунцовым пламенем зарделись небеса.
На корабле надулись паруса.
Над морем крики чаек раздавались.

Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.
Мелькал корабль, с зарею уплывавший
средь нежных, изумрудно-пенных волн,
как лебедь белый, крылья распластавший.

И вот его в безбрежность унесло.
На фоне неба бледно-золотистом
вдруг облако туманное взошло
и запылало ярким аметистом.

1901 год

В Самаре два трамвая. На одном надпись: "Площадь Революции — тюрьма", на другом — "Площадь Советская — тюрьма". Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим!

Михаил Булгаков. Из дневника, 1924 г.

Ко мне как-то приехали знакомые с бутылью спирта. Главным образом для того, чтобы опознать: что это за спирт? Говорят: "Давай-ка, Ерофеев, разберись". После "Петушков" я слыву большим специалистом. А метиловый спирт и обычный, должен сказать, на вкус почти одинаковы. Ну, думаю, ценят, собаки, свою жизнь в отличие от моей. Чутьем, очень задним, я понял, что спирт хороший. Выпил рюмку – они смотрят, как я буду окочуриваться. Говорю: налейте-ка вторую. И ее опрокинул. Всматриваются в меня внимательно и хотя трясутся от нетерпения – ни-ни, не прикасаются. Вот такой дурацкий рационализм. С той поры он стал мне ненавистен...

Венедикт Ерофеев. Из интервью, 1990

Анна Ахматова
Музыка

Д. Д. Шостаковичу

В ней что-то чудотворное горит,
И на глазах ее края гранятся.
Она одна со мною говорит,
Когда другие подойти боятся.

Когда последний друг отвел глаза,
Она была со мной в моей могиле
И пела словно первая гроза
Иль будто все цветы заговорили.

1958 год

После лекции в незнакомом помещении Андрей Белый нёсся по залам и вбежал (ища выхода) в зеркало. Натолкнувшись с размаху на себя самого, отступил, дал дорогу, прошипев раздражённо: «Какой неприятный субъект!»

В другой раз, завидев знакомого издали, он, дружески вытянув руку, пустился навстречу, но, поравнявшись, забыл, прошёл мимо, держа руку в воздухе и удивляясь: зачем же рука?

Михаил Чехов. Об Андрее Белом

Дмитрий Горчев

Корней Иванович Чайковский
порою любит темной ночью
достать со шкапа мандолину
и до утра на ней звенеть.
О том недавно нам поведал
в своем романе "Понедельник"
его вчерашний собутыльник
Лев Никанорович Босой.

Порой, когда глухие тени
сгустятся в древней коммуналке,
из стен, изгрызенных жильцами,
ползут усталые клопы.
В кружок рассевшись на подушке,
они сосут худые лапы
и, громко лязгая зубами,
ждут наступления утра.

Но утро часто не приходит.
И лишь заброшенный троллейбус
кричит протяжно и печально
и дверью задней шевелит.
Корней Иванович Чайковский
с зеленым галстухом на шее
сидит один на табурете
и хочет жить две тыщи лет.

Современная литература мало думает о значимости своего времени, а ведь писатель и поэт должен мыслить «эсхатологически», только не в смысле фатальной неизбежности конца мира, а в смысле возможности такого конца, если сейчас, сегодня и именно он не попытается разрешить «последние вопросы». Вспомните, сколько напряжения в поисках героев Достоевского, в исканиях русской культуры XIX века вообще. Иногда кажется, что если не решит Алеша Карамазов вопрос о вере, если не найдет Иван свою идеальную истину, то не будет и мира. Это напряжение мысли есть, конечно, не только у Достоевского и не только в русской культуре, но у всякого самобытного писателя и во всякой развитой культуре. Тут вам и романтизм, тут вам и символизм, тут вам и реализм, тут вам и просто общечеловеческое стремление к свободе, которое, с одной стороны, находится в гармонии со всеми лучшими человеческими исканиями, известными нам из истории, а с другой стороны, содержит в себе также и новое, что в такой мере не было известно исторически ограниченным периодом литературного развития.

Алексей Лосев

Анри Руссо,
«Спящая цыганка», 1897

Шиллер писал о «наивном» и «сентиментальном» восприятии искусства: первый довольствуется тем, чтобы произведение просто обволакивает его; второй требует интеллектуального участия.

Шиллер ассоциирует «наивное» с человеком, живущим «здесь и сейчас» и принимающим мир таким, какой он есть, тогда как «сентиментальное» искусство отвечает потребностям культуры, требующей от человека постоянного самопознания и критики.