Основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнётся, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и всё кончено. Она замечена, а вы пойманы.
•••
Михаил Булгаков

Георгий Иванов

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

1930 год

Иосиф Бродский залез на шкаф в доме Мурузи, 1955 год.

Уильям Тёрнер,
«Алый закат», 1830

Роман Тягунов
Июль

сколько лун поместится
на спине кита,
сколько полуМЕСЯЦЕВ
держит пустота? –

...я качусь по лестнице! –
лестница крута.

Последние слова некоторых русских классиков

Иван Тургенев: «Прощайте, мои милые, мои белесоватые».

Лев Толстой: «Не надо морфия» (варианты: «Не понимаю», «А крестьяне... как крестьяне умирают?», «Одно только прошу вас помнить: на свете пропасть народа, кроме Льва Толстого, а вы смотрите на одного Льва»).

Михаил Лермонтов: «В сего дурака стрелять не буду» (на дуэли с Мартыновым).

Александр Пушкин: «Кончена жизнь. Тяжело дышать. Давит».

Николай Гоголь: «Как сладко умирать!» (вариант: «Лестницу, быстро, принесите мне лестницу!»).

Антон Чехов: «Ich sterbe» (Я умираю), обращаясь к врачу. Потом, выпив бокал шампанского: «Давно я не пил шампанского».

Самуил Маршак
Июль

Сенокос идет в июле,
Где-то гром ворчит порой.
И готов покинуть улей
Молодой пчелиный рой

Ив Танги,
«Без названия», 1929

В 1929 году Карл Юнг, известный психолог, приобрёл эту картину у тогда ещё неизвестного Танги. Он держал её в своём кабинете, работая над теорией коллективного бессознательного и современного искусства.

В своей книге 1958 года Юнг упоминает картину, описывая её как выражение человеческой отрешённости и вечной космической заброшенности. Тёмный, холодный пейзаж с биоморфными формами, знакомый, но неузнаваемый, представлял для него коллективную, пессимистическую фантазию высокотехнологичной современности, с присущими ей опасностями и ужасами.

«Я часто думаю, откуда такие берутся?! Эти голодные недоучившиеся российские мальчики?! С невероятными философскими реформами?! С гениальными картинами?! С романами вроде "Москва — Петушки"?!
Кто их создает?
Я знаю — кто. Советская власть!
Проклинаем ее, и не зря. А ведь создает же!
Как это происходит? На голове у каждого художлежит металлическая плита соцреализма. И давит многотонной тяжестью. Художник тоже напрягается, мужает. Кто-то, сломленный, падает. Кто-то превращается в атланта.
Вот так. На голове у западного человека — сомбреро. А у нашего — плита...
Бродского давили, давили, и что вышло?
С Шемякиным такая же история…»

Сергей Довлатов

Осип Мандельштам
Золотистого мёда струя. Фрагмент.

После чаю мы вышли в огромный коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены темные шторы.
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

1917 год

Питер Пауль Рубенс,
«Поклонение волхвов», 1633 — 1634
 
Интенсивный красный оттенок киновари обусловлен высоким содержанием ртути, что делает его одним из самых токсичных пигментов в истории искусств. В зависимости от примесей и состава почвы в районах добычи, киноварь может иметь розовые или оранжевые оттенки.

В своей «Теории цветов» Гёте называл киноварь очень энергичным, но в то же время агрессивным цветом, который нравился активным и довольно жестоким людям. В частности, он считал, что этот кроваво-красный тон нравится детям и «дикарям», чьё нецивилизованное восприятие ещё не было испорчено обществом.

Я живу на грани России и Персии, куда меня очень тянет.
На Кавказе летом будет очень хорошо, и я никуда не собираюсь выезжать из него.
Снимаю с себя чалму Эльбруса и кланяюсь мощам Москвы.
В числах я зело искусил себя. И готов построить весну чисел, если бы работал печатный станок.
Но вместо сердца у меня какая-то щепка или копченая селедка, не знаю. Песни молчат.
Вот почему прекрасны крики «Эво-э!» и распущенные волосы.

Велимир Хлебников. Из письма Владимиру Маяковскому, 1921

Леонид Губанов

Сиреневый кафтан моих обид
Мой финиш сломан, мой пароль убит.
И сам я на себя немного лгу,
скрипач, транжир у поседевших губ.

Но буду я у родины в гостях
до гробовой, как говорится, крышки,
и самые любимые простят
мой псевдоним, который стоит вышки.

Я женщину любимую любил,
но ничего и небосвод не понял,
и сердца заколдованный рубин
последнюю мою молитву отнял.

Гори, костёр, гори, моя звезда.
И пусть, как падший ангел, я расстрелян,
Но будут юность в МВД листать,
когда стихи любовницы разделят.

А мне не страшно, мне совсем светло,
земного шара полюбил я шутки...
В гробу увижу красное стекло
и голубую подпись незабудки

Ходасевич — поэт, но едва ли не большего уважения, чем поэзия, заслуживает его отказ от поэзии. Его последнее десятилетие было не внутренним засыханием и недосадным следствием внешних обстоятельств, оно было — как и конец Блока или Цветаевой — логическим выводом сознательно принятой позиции. Он считал, что поэзия — это не вещание всемирных истин и тем более личных страстей, а это изготовление зеркала, чтобы, заглянув в него, увидеть свое ничтожество. Это орудие нравственности в мире без бога. Когда ты увидел себя со стороны (об этом раздвоении Ходасевич писал не раз) и что мог — исправил, а перед тем, чего не мог, — опустил руки, то остается только умереть или замолчать. Отказавшись от поэзии, он хоронит себя и свою эпоху в прозе. Он не консервирует свои чувства и приемы, он не плачется о прошлом и не заигрывает с будущим (или наоборот), а судит о них вневременно, как покойник, как житель некрополя: исчужа, холодно и сухо. Его мерило — Пушкин; а чтобы иметь право мерить Пушкиным, нужно объединиться с ним в смерти, потому что объединиться с Пушкиным в жизни может только Хлестаков. Он не считает, что с ним погибла вся вселенна. Он знает, что культура работает, как мотор, в котором должны быть вспышка за вспышкой, но такие, чтобы не взрывали машину. Если ты сам не можешь вспыхивать и не хочешь взрывать, то следи, как механик, чтобы машина хорошо работала, — а для этого имей трезвую и беспристрастную голову. Именно за эту трезвость Мирский его обозвал: «Любимый поэт всех, кто не любит поэзию». (То есть, в частности, филологов). Он учит умирать мужественно, потому что нехорошо, когда эпоха умирает с эгоцентрическим визгом. Такой урок всегда своевременен итд.

Михаил Гаспаров. Записи и выписки

Иосиф Бродский — про неизбежное чувство правоты поэта по отношению к власти:

«Поэт — орудие языка, а не язык — орудия поэта. Язык переживет любую власть и всякого властителя. Поэт имеет дело с материалом более вечным, чем эта политическая система или этот властитель».

С семилетним Гумилёвым сделался нервный припадок, оттого что другой мальчик, его сверстник, перегнал его, состязаясь в беге. Одиннадцати лет он покушался на самоубийство. Причина: неловко сел на лошадь, домашние и гости видели это и смеялись. Год спустя он влюбляется в незнакомую девочку-гимназистку, долго следил за ней, наконец, когда она входила в ворота своего дома – подбегает и задыхаясь признается: я вас люблю. Девочка ответила «дурак!» и захлопнула дверь. Гумилёв был потрясен. Ему казалось, что он ослеп, оглох. Ночами он не спал, обдумывал планы мести: сжечь дом, стены которого видели его позор? Сделаться разбойником и похитить ее? Обида, нанесенная двенадцатилетнему Гумилёву, была так сильна, что и в тридцать лет он вспоминал о ней смеясь, но с горечью…

Георгий Иванов