Фёдор Сологуб

Беспредельною тоскою,
Как тяжёлою доскою,
Жизнь мне давит грудь давно.
Я глаза мои открою,
Или снова их закрою, -
Одинаково темно.

Кто же снимет груз тяжёлый,
Кто же сделает весёлой
И беспечной жизнь мою?
Ангел милый, друг желанный,
В этот день больной, туманный
Спой мне: баюшки-баю.

Хоть во сне забуду горе,
И в твоём глубоком взоре
Потеряюсь хоть на час.
Друг желанный, ангел милый,
День безумный и унылый
Озари мерцаньем глаз.

13 (26) февраля 1926

Краткий курс введения в поэзию от Бродского

Работа экскурсоводом в пушкинском музее-заповеднике стала для Довлатова попыткой побега от лите­ратурных неудач, которые преследовали писателя сначала в Ленин­граде, а в 1972–1975 годах и в Таллине. Там Довлатов работал в разных газетах, но так и не смог опубликовать долгождан­ную книгу.

Два лета в Пушкинских Горах (1976 и 1977 года) позднее станут бытовой основой повести «Заповедник». А сам Довлатов в одном американ­ском инскрипте назовет эти края «лучшим местом на земле».

В письме 76-го года Эре Коробовой он писал так:

«Туча пронеслась. Я пил еще сутки в Ленин­граде. Затем сутки в Луге и четверо — во Пскове. Наконец добрался к Святым местам. Работаю, сочиняю. Даже курить бросил. Жду Вас, как мы уславливались. Попросите Чирскова или (еще лучше) Гера­симова Вас отпра­вить. Напоминаю свои координаты: дер. Березино (около новой турбазы), спросить длинного из Ленинграда. Или бородатого. Или который с дочкой. Или просто — Серегу. Жду Вас, милая. Не захотите работать — приезжайте хоть на два-три дня».

На фото — экскурсия Сергея Довлатова. Михайловский парк, 1975 год.

6 января. Был Иосиф Бродский. Производит впечатление очень самоуверенного и даже самодовольного человека, пишущего сумбурные, но не бездарные стихи. Меня за мои хлопоты о нем он не поблагодарил. Его любовь к английской поэзии напускная, ибо язык он знает еле-еле. Но человек в общем приятный. Говорит очень почтительно об Анне Ахматовой.

Корней Чуковский о 25-летнем Иосифе Бродском

Варлам Шаламов
Я забыл погоду детства...

Я забыл погоду детства,
Теплый ветер, мягкий снег.
На земле, пожалуй, средства
Возвратить мне детство нет.

И осталось так немного
В бедной памяти моей —
Васильковые дороги
В красном солнце детских дней,

Запах ягоды-кислицы,
Можжевеловых кустов
И душистых, как больница,
Подсыхающих цветов.

Это все ношу с собою
И в любой люблю стране.
Этим сердце успокою,
Если горько будет мне.

Оскар Кокошка,
«Дети играют», 1909

Прошлое, даже самое далёкое, сформированное нашей юностью, — то, что Бодлер называл «зелёным раем детской любви», — может внушать нам болезненную ностальгию и стремление восстановить или даже пережить те невинные времена.

В романе «В поисках утраченного времени» Марсель Пруст использует мощный рычаг — непроизвольное воспоминание, возникающее при малейшем чувственном раздражителе (например, вкусе печенья, обмакиваемого в чашку с чаем), и воскрешает с поразительной живостью целую эпоху ушедших дней.

Набоков же оспаривает эту позицию, говоря о созидающей памяти, позволяющей не только вернуться в прошлое, но и сформировать из него новый эстетический опыт. В этом и заключается суть его романа «Ада, или Радости страсти»: главный герой не только пишет историю своей любви, но и переживает её заново.

20 июня 1932 года в Алтайском крае родился Роберт Иванович Рождественский (1932 - 1994). Сегодня 93 года со дня рождения поэта.

За датою - дата.
Простой человеческий путь..
Всё больше
"когда-то".
Всё меньше
"когда-нибудь".
Погода внезапна,
но к людям, как прежде, добра.
Всё крохотней
"завтра".
И всё необъятней
"вчера".

Найти бы опору
для этой предзимней поры.
Как долго мы -
в гору.
За что же так быстро -
с горы?!
Остаток терпенья
колотится в левом боку..
Всё реже:
"успею".
И всё невозможней:
"смогу".

Эрик Булатов — про отношение к художнику в России

Роман Тягунов
Июнь

впадая в ярость,
в прелесть, в грех –
мы голову теряем.
и повторяем выбор тех,
кому не доверяем.

и днём, и ночью,
каждый час,
в любое ВРЕМЯ ГОДА
Господь испытывает нас
неслыханной свободой.

Неделание важнее, чем думают. В минуты упадка духа не заставляй себя делать. Только хуже: и испортишь прежде сделанное и помешаешь тому, что сделал бы после. В минуты энергии удерживай себя, чтобы иметь силы направить.

Лев Толстой. Дневник, 1895 г.

Бродский — про анекдоты, тоталитаризм и взаимное сострадание

БОРИС РЫЖИЙ

Когда я утром просыпаюсь,
я жизни заново учусь.
Друзья, как сложно выпить чаю.
Друзья мои, какую грусть
рождает сумрачное утро,
давно знакомый голосок,
газеты, стол, окошко, люстра.
«Не говори со мной, дружок».
Как тень слоняюсь по квартире,
гляжу в окно или курю.
Нет никого печальней в мире —
я это точно говорю.

И вот, друзья мои, я плачу,
шепчу, целуясь с пустотой:
«Для этой жизни предназначен
не я, но кто-нибудь иной —
он сильный, стройный, он, красивый,
живет, живет себе, как бог.
А боги все ему простили
за то, что глуп и светлоок».
А я со скукой, с отвращеньем
мешаю в строчках боль и бред.
И нет на свете сожаленья,
и состраданья в мире нет.

1995, декабрь

Джованни Лоренцо Бернини, «Похищение Прозерпины», 1621 —1622

Прозерпина как будто взлетает вверх, пытаясь вырваться из крепких объятий Плутона, а пальцы подземного бога вцепляются в ее юную плоть. Страсть настолько сильна, что ее невозможно сдержать. Декарт в своем «Трактате» выделяет шесть первобытных страстей: восхищение, любовь, ненависть, желание, радость и печаль. По его мнению, все остальные страсти являются либо соединениями, либо видами этих элементарных страстей. Страсти полезны тем, что укрепляют и увековечивают в душе полезные сами по себе мысли. А вредны они тем, что усиливают эти мысли больше, чем необходимо. Одним словом, как и все тело, они могут служить душе — или, наоборот, порабощать ее.

Осип Мандельштам

Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть
Узора милого не зачеркнуть.

1909

ну просто Валерий Брюсов сидит под столом

И. Бродский — про возникновение русской литературы:

Столица на краю Российской империи, как письменный стол писателя, вынесенный во вне и позволяющий достичь столь нужного автору отстранения.

Основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнётся, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и всё кончено. Она замечена, а вы пойманы.
•••
Михаил Булгаков