Я все еще нахожу ее очень привлекательной, но убежден, что между нами такая пропасть, что я никогда не смог бы испытывать к ней настоящую симпатию. Я узнал, что она католичка (тьфу!) и очень буржуазна в своих интересах и взглядах.

Также в ее личности есть черта, которая была бы привлекательной, если бы не была так сильно развита; но сейчас, я думаю, она меня больше отталкивает, чем привлекает; это своего рода эгоистическая черта, или потребность в превосходстве и доминировании

Однажды на уроке геометрии я прилепил клеймо с серпом и молотом к спине парня, сидевшего передо мной. Несколько минут спустя Гвендолия Халм, идя по проходу, заметила марку, сняла ее и бросила на меня кислый взгляд.

Я никогда не получал выговора за этот инцидент, и я никогда ничего не слышал об этом от своих родителей или учителей, пока несколько лет спустя моя мать в ходе какого-то разговора не обвинила меня в том, что я “прилепил свастику к спине еврейского мальчика” в средней школе. Я поправил ее, сказав, что это серп и молот, а не свастика. (Я мог бы добавить, что во время инцидента я не знал, что ребенок еврей. Его мать была еврейкой, отец - нет, и его звали Чалмерс, что не совсем звучит по–еврейски.) Моя мать ответила: “Мисс [Гвендолия] сказала, что это была свастика”. Я сказал ей, что бы Гвендолия Халм ни сказала, это была не свастика, а серп и молот. Но моя мать с описанной мной упрямой глупостью продолжала настаивать, что это была свастика. На протяжении многих лет, по какой-то непостижимой для нее самой причине, она еще несколько раз поднимала этот инцидент, всегда настаивая на том, что на марке была свастика, независимо от того, сколько раз я ее поправлял. Она никогда не приводила никаких причин придерживаться этой веры.

Мой брат, должно быть, узнал эту историю от моей матери, потому что он рассказал об этом ФБР:

“[Однажды в средней школе] ТЕД нарисовал свастику на листе бумаги и прилепил ее к спине ученика-еврея. Гораздо позже ТЕД сказал ДЕЙВУ, что его возмущал тот факт, что все слишком остро отреагировали на инцидент со свастикой”.[397]

Это абсурдно. Никто не только не отреагировал слишком остро на инцидент, они вообще не отреагировали. Что меня раздражало, так это иррациональная настойчивость моей матери в том, что на марке была свастика, хотя на самом деле это были серп и молот

Моя фрустрированная обида на школу, родителей и учеников часто находила выход через дерзкое поведение в классе, которое часто принимало саркастический или грубо-юмористический оборот ... например, однажды я повесил чучело учителя, прикрепив к бюллетеню маленькую тряпичную куклу с петлей на шее и прикрепленным именем учителя. В другом случае ... Когда большая, тяжелая девочка подошла, чтобы сесть на стул, я ловко вытащил его в нужный момент, так что она шлепнулась на пол ...

В какой-то момент в колледже мне приснился следующий сон, который я нашел очень приятным. Только что произошла атомная атака, и цивилизация погрузилась в анархию. У моего отца, брата и меня в руках были контейнеры с драгоценной едой, и мы спешили выбраться из города вместе с ними. За нами гнались хулиганы, чтобы отобрать у нас еду. Они были вооружены кусками 2X4 и другими самодельными дубинками. Я позволил отцу и брату бежать вперед с едой, а сам остался позади, чтобы сдержать хулиганов. Первый хулиган подбежал, намереваясь напасть на меня с куском 2X4, но я выхватил из-за пояса свой охотничий нож и ударил его в грудь. Он упал замертво. Остальные иганцы испуганно отступили. Тогда я побежал догонять мать и брата...

У меня была сильная тенденция негодовать на красивых девушек; влечение к ним уязвляло мою гордость. Кроме того, при встрече с девушкой, которая меня очень привлекала, я был склонен чувствовать себя застенчивым, взволнованным и не знающим, что делать или говорить. Эти чувства были унизительными, и унижение вызывало во мне негодование. Таким образом, при общении с красивой девушкой, не желая показывать свою застенчивую неловкость, я был склонен принимать холодную или даже несколько враждебную манеру поведения.

Это не было запланировано, это была просто инстинктивная реакция...

... В течение моих первых двух лет в Гарварде мне казалось, что были некоторые случаи, когда привлекательные девушки приглашали меня познакомиться. Но обычно вмешивалась реакция, описанная выше. Я получал определенное удовлетворение от того, что пренебрегал красивой девушкой - это было похоже на месть врагу за социальное отторжение, которое я сам испытал, и я чувствовал себя яростно

моя комната стала вонять по нескольким причинам: иногда я оставлял недоеденные банки с тунцом на несколько часов, прежде чем доесть их; я никогда не ел в ресторанах, а только в своей комнате, так что в моем мусорном ведре были пищевые отходы; я собирал, хранил и ел дикий чеснок и лук, которые очень сильно пахнут; я редко открывал окна, так что эти запахи накапливались вместе с пердежом; большую часть своей жизни я, как правило, редко мылся...

Моя мать написала: «Я думаю, тебе очень важно начать встречаться». Конечно, это был очень разумный совет — такой же разумный, как совет голодающему «быстро раздобыть еды» или совет бедняку «поторопиться и раздобыть денег».

В этот период меня привлекал немецкий романтизм. Я также прочитал биографию Гитлера, написанную Аланом Буллоком, и заинтересовался нацизмом. Я представлял себя агитатором, поднимающим толпы на неистовство революционного насилия. Таким образом, я стану диктатором и пошлю свое гестапо, чтобы арестовать всех тех, кого я ненавидел, — а таких было много…

Однажды в супермаркете, где-то в 1969/1970(?) году, я увидел женщину, которая с тревогой оглядывалась по сторонам и звала своего ребенка по имени. Чуть дальше я увидел маленького мальчика, который спешил по проходу, выглядя крайне встревоженным... но он держал себя в руках, а не кричал и не бегал как сумасшедший. Поэтому я его уважал. Если бы он просто вел себя как хнычущий ребенок, я бы, наверное, подумал, что было бы удовольствием разбить ему голову...