-- Там у них дома родственники, попробуйте зайти, -- и женщина указала на дом, который находился прямо за нашей спиной.
Я увидел во дворе мужчину, узнал его и окликнул:
-- Владимир?
-- Да.
-- Я Александр Субботин, сын Николая Субботина.
-- Саша...

Меня с моей подругой впустили в дом, там я увидел родственников, которых уже многие годы не видел: тётю Веру (жену Владимира, брата отца), двоюродного брата-тёзку, который уже обзавёлся женой и дочерью. Нас накормили, поболтали с нами, а потом решились рассказать ПРАВДУ.

Отец в последние годы жизни много пил и находился уже в перманентном психозе (например, ему мерещились солдаты в огороде...)
Он поехал в Пермь за пенсией и там, потеряв память, попал в психбольницу, где спустя пару недель и умер. Всё его надгробие представляло собой небольшую табличку: фио, рождение-смерть и номер захоронения.

Отец родился в пятницу, умер в воскресенье, а длинное тире между этими датами -- это суббота, длиною в жизнь.

Потом родственники рассказали о моём детстве. Например, что любимой игрушкой у меня был утюг, который я возил по квартире за его хвостик. (Сам я также помню, как любил играть с гвоздями и шнурками, причем даже уже в школьном возрасте). А на каком-то детском празднике вместо пиццы и сладостей я просил дать мне чёрный хлеб с чесноком...

Нам предложили остаться на ночь. Мы с Настей решили посмотреть какой-нибудь фильм и выбрали из коллекции кассет "ИНТЕРДЕВОЧКУ", которая, пускай и непрямым способом, но как-то резонировала со всей, так сказать, ситуацией. На кухне родичи перешёптывались, а не сектанты ли мы (так как не едим мясо).

На следующий день нас отвезла тётя Вера в Пермь и мы автостопом вернулись в Екатеринбург.

А я вспомнил, как до событий выше, в Санкт-Петербурге, на станции Обводный канал, ко мне подошёл мужчина (он не выглядел бездомным, но какая-то печать неблагополучия и/или обездоленности была на нём проставлена). Он был с томиком стихов, я тоже что-то читал. Мы заговорили и он предложил обменяться украшениями: я ему свой кулон с портретом Александра Блока на серебряной цепочке от нательного крестика моего отца, а он мне католические кулоны с изображением Девы Марии. Я вначале отнекивался, а потом согласился. Этот обмен -- это своего рода жест братания, и этот незнакомый человек побратался, сам того не зная (ровно как и я), с уже умершим на тот момент человеком...

А отныне у меня на шее гиперэкуменистический клубок: и православный крест, и католические Богородицы, и звезда Давида. И вместо патриархального тримурти Отец-Сын-Дух на моей квиртеологической гирлянде Сын и две Матери.

P.S. Я запретил бы «Продажу овса и сена»…
Ведь это пахнет убийством Отца и Сына?

Вот уже как неделю я нахожусь в Дагестане на кирпичных заводах. Но в тщетности пред лицом конечности ничего не записываю, хотя кручусь в хороводе событий и калейдоскопе впечатлений.

Мы не спрашиваем, почему существует нечто, а не ничто. Мы фиксируем фактичность: существует нечто, а не ничто. Поэтому постараемся слепить из компоста опыта это самое нечто вопреки амнезии ничто и бессмысленности.

Этот летний автостоп, наверное, самый лёгкий=быстрый на моей памяти. Например, из Москвы до Волгограда (900 км) мы доехали за день всего лишь на двух машинах.
Конечно же, была прежде электричка, срезавшая нам 100 км, потому что московский Левиафан так далеко протянул свои тентакли, что лишь безумству храбрых, дерзнувшим в чертах МКАДа ловить карету, остаётся петь песнь.

В прочем, и электричка вышла задарма, и заняться в ней было чем. Ибо мы с Настей Лапшой взяли в свой вояж целую портативную фем-библиотеку: "Гендерное беспокойство" Батлер, "Война и Мир Джудит Батлер" гаметы Жеребкиных, "Вергилий, нет!" Виттиг.

Как только дошли до трассы, выцепили машину мгновенно. Водитель оказался какой-то высокопоставленный кадр из Федерации Спорта, очень набожный человек. Он подвёз нас сразу на 200 км. И в конце поездки оставил свой номер, предложив в августе собирать клубнику в монастыре.

В новом месте мы также не задержались. Вёз нас полурусский-полутатарин Альберт из Астрахани и сразу же в Волгоград! В поездке мы подобрали с дороги нашего камрада, который по дивному сплетению норн без всякого с нами сговора также направлялся в Волгоград. А чуть позже подобрали парня Женю Денчика из Беларуси, который -- отгадаете куда ехал?) -- должен был в Волгограде увезти товарища, попавшего в аварию, обратно в Беларусь на его рабочей фуре с арбузами.

В какой-то момент Альберт остановился, чтобы сделать намаз. Потом он признался, что устал и обратился к Жеке:

-- Есть права?
-- Есть.
-- Пил?
-- Нет.
-- Употреблял?
-- Нет.
-- Поведёшь машину?
-- Поведу.

Это какая-то максимальная степень доверия, уже плохо отличимая от безалаберности и безумия: не только собрать флэш-рояль из попутчиков по дороге домой, но одному из них делегировать вождение машины.

Но Женя не подвёл ни нас, ни Альберта и аккуратно довёз нас до Волгограда.

Женя: "Сфоткай меня в крутой тачке"

Между непосредственным переживанием и его историей сохраняется дистанция примерно в неделю-полторы. Догонит ли быстроногий Ахиллес когда-нибудь медлительную черепаху? Конечно, нет. Самая дерзкая надежда -- на ассимптотическое (симптоматическое?) приближение. Но пока разрыв между "реальной" и литературной топографией только увеличивается.

В прошлом посте я познакомил вас лишь с одной своей спутницей, но путешествуем мы квартетом: кроме нас с Лапшой, ещё двигаются Вика Кашпо (художница, бутафор, тату-мастерица и столяр) и Андрей Жильцов (участник группы "The Cold Dicks").

В Астрахань мы так же легко попали, как и в Волгоград, по традиции за две машины. Скорости передвижения соответствует и скорость письма; к тому же, цены на виртуальный удел, отданный под написание текста, растут, так что сразу перескочим в пепелац ко второму водителю.
Он перевозил автомобиль из ВЛАДИВОСТОКА, где купил его задешево, в АСТРАХАНЬ, чтобы перепродать. На минуточку: это 9500 км. Уже по готовности вступить в подобную авантюру ясно, что наш бомбила -- человек непростой... Так, узнав, что Лапша едет с Питера, он спросил, не везём ли мы с собой гРиБы 🍄 А интерес этот вполне закономерный: шофёр рассказал, как несколько месяцев назад участвовал за 30К в шаманской грибной церемонии в каком-то ЗАМКЕ в РЕУТОВЕ. Церемония длилась с вечера до рассвета в кругу незнакомых людей. Конечно же, жизнь после грибов мЕнЯеТсЯ -- уверял нас он.

Такие инсайты почти всегда идут комплектом и с другими, так сказать, особенностями. Так что потом психонавт начал вещать теории заговора. Вообще, это одна из моих самых любимых тем -- конспирология, и отношусь я к ней с большим уважением. Как минимум потому, что конспирология -- это выбор в пользу смысла, а не бессмысленности. Чуть меньше месяца назад я закончил смотреть титанический труд этого ютуб-героя -- 37часовой разбор англоязычного конспирологического айсберга -- и иду в ногу с актуальным разбором отечественного айсберга (уже перешагнули рубеж в 25 часов). Но "проблема" конспирологии в том, что она базируется на метафизике присутствия (объективно заложенный смысл/истина есть, просто он скрыт покрывалом Ночи зловольных сил) -- не всегда самой уместной, изящной, интересной и обоснованной.

Конкретнее, водитель рассказывал, как с друзьями включал блютус и в списке доступных девайсов обнаруживалось "неизвестное устройство" -- этот эксперимент, соответствующий научному критерию повторяемости, неизменно получался рядом с вакцинированными=чипированными людьми.
Ковид и СВО -- это кампания по депопуляции, истреблению населения. Непереносимость лактозы и отказ от грудного вскармливания прививается в целях снижения иммунитета каждого последующего поколения итдитп.

Вписались мы в однокомнатной квартире, выставленной на продажу, через сестру общего друга Охочие до крови комары обкрадывали сон, поэтому Лапша спала прямо в палатке внутри комнаты, где мы ютились вчетвером.

До этого момента нам везло с ночлегом, но в следующих городах уже приходилось ночевать где попало. В прочем, об этом позднее.

komnatka lapshi', так сказатб

Картина Веры Хлебниковой, сестры поэта. Аллегория НЭПа. У Хлебникова также есть стихотворение про НЭП, "Не шалить":

Эй, молодчики-купчики,
Ветерок в голове!
В пугачевском тулупчике
Я иду по Москве!
Не затем высока
Воля правды у нас,
В соболях — рысаках
Чтоб катались, глумясь.
Не затем у врага
Кровь лилась по дешевке,
Чтоб несли жемчуга
Руки каждой торговки.
Не зубами — скрипеть
Ночью долгою —
Буду плыть, буду петь
Доном-Волгою!
Я пошлю вперед
Вечеровые уструги.
Кто со мною — в полет?
А со мной — мои други!

Фото голой девушки набирает 100 классов 👍 Посмотрим, сколько классов наберёт эта трогательная фотография с милыми котятами *_____*

В Махачкалу мы заехали, когда уже стемнело: на юге ночь наступает внезапно, без долгих северных прелюдий.

Одна из побочных целей текущего вояжа -- это восстановление режима сна.

Последние полгода в Москве я спал очень плохо: засыпал в 5-6 утра, просыпался в 2-3 дня. Ночью чувствуешь какое-то беззаконие времени, которым можешь распоряжаться неэкономно: созерцать эпифанию далёких воспоминаний или предаваться виртуальному фланёрству. В то время как день давит продуктивностью и целесообразностью. Поэтому от сна, чреватого пробуждением, я отмахивался как можно дольше, но, сдавшись, бессознательность хотел длить бесконечно долго. Просыпаясь, я запихивал себя обратно в спячку и итерировал эту операцию до тех пор, пока уже невозможно было выцедить из себя сон, который не нёс ни отдыха, ни наслаждения фата-морганой -- просто блэк скрин между двумя сценами неумело смонтированного фильма. Просыпаясь, я почти сразу же, не поевши, выходил на улицу, покупал энергетик и отправлялся гулять по периферийным районам Москвы. Об этих бесконечных и бесцельных прогулках по переулкам стоит как-нибудь расписать отдельно и подробно. А пока резюмировать мой график сна можно так: не хотелось ни просыпаться, ни засыпать.

В неодомошаненном путешествии же становишься зависим от природного цикла. Дневное освещение становится важным стратегическим ресурсом, а суть любого ресурса в его конечности. В темноте ты ограничен в свободе передвижения и действия, поэтому засыпаешь, укрывшись ночью, и просыпаешься с кукареканием солнца.

Идти нам некуда и мы купились на глухой зов моря. На пляже мы засквотировали крытую лежанку, попробовав в ней заснуть. Но сначала нас прогонял дождь, атаку которого не могла отбить крыша из субтильной ткани, а потом уже и персонифицированный дождь -- страж пляжа -- просветил, что здесь спать нельзя (по крайней мере, бесплатно), однако взамен предложил свою каморку охранника.

Утром мы пошли на море, но не смогли его укротить: оно скалилось и щетинилось, изголодавшееся по солнечным лучам, и только на следующий день стало ластиться. На пляже мы заговорили с двумя мужчинами: один -- ромеровский блондин с этикетки Хэд энд Шолдерс с голливудской улыбкой и в пижонских солнцезащитных очках; другой -- смурной коренастый мужичок с военной биркой с порядковым номером на груди. Разделял этих двух непохожих друг на друга названных братьев в дате рождения всего один день Оказалось, что это русские контрактники, копавшие окопы в Украине, получившие боевое ранение и награждённые вольной.
Я спросил:

-- Вы пошли по идеологическим причинам или финансовым?
-- По идеологическим.
-- А именно?
-- Преодолеть себя, доказать себе...
-- Мне понятно это желание. Но вот этот нарратив триумфа воли и самопревозмогания можно реализовать по-разному. И вы выбираете такой сценарий, в котором роли прописаны и осуществить себя как героя можете лишь опосредованно -- через Другого, а в этом политическом контексте -- конкретно Врага. То есть вы шли с мыслью, что идёте именно к врагу?
-- Ну да.

Морали не будет.

/этот текст был написан мной ещё месяц назад на работе между паузами в мытье посуды. и как всегда я его заморозил, сомневаясь в смысле публикации. но кавказская жара растопила лёд сомнения -- пусть испьёт влажной прохлады всякий нуждающийся и сомневающийся/

Очень часто я мучаюсь жаждой в немоте от тщетности слов (будь то произнесённых или написанных). При всей любви к нестабильным онтологиям я с невротической обсессивностью всё время ищу достаточное основание для Слова. Этот канал задумывался преимущественно под формат эпических и масштабных текстов. Потому что именно так оркестрировано моё наслаждение — в орнаментальной, лабиринтообразной мысли. Да, за мной водится компенсаторный грешок гигантизма. Меня одинаково захватывают как большие дистанции (поэтому я путешествую), так и большие габариты (именно поэтому я живу в Москве) или же большие спекулятивные системы (поэтому изучаю философию). Когда же стратегически ступенчатое, архитектоническое конструирование мысли оказывается недоступным, то я проваливаюсь в воронки навязчивых повторений, зыбучие пески руминации. Назойливые мелодии каких-то воспоминаний, мыслишек или даже отдельных слов ("власть", "позор", "несчастье", "грех") фонят во внутреннем монологе.
При этом в должной мере я не владею стилем телеграфности и аффективной сиюминутности, чтобы с помощью текстиков вернуться к покамест невозможным текстам. Таким образом, пространство повседневного, которое выпрашивает именно такую сигнально-лапидарную форму, выпадает и может быть возвращено лишь на правах воспоминания. А увильнувшие от записи события и переживания оказываются под угрозой полного забвения (как мёртвые в "Ста годах одиночества" в предвкушении второй, но на этот раз уже окончательной смерти, смерти в смерти).

Впрочем, перескочить через барьеры молчания возможно через свидетельствование о невозможности говорить. Это похоже на традиционный философский фокус: невозможность применения критерия к самому себе (линейка, неспособная измерить саму себя). Невозможно подвергнуть сомнению само сомнение. Нефальсифицируемость критерия фальсифицируемости.

При столкновении с произведением, возвышающимся в своей непроницаемости или раздражающим своей непонятностью, опрокинуть безъязыкий шок можно через свидетельствование о недоступности этого объекта для тебя: да, я его не понимаю, но что именно я не понимаю? (почему именно этот цвет, зачем это изображено здесь вместе с этим, …, n). И через развёртывание своего опыта от рандеву с вещью, даже если он и сводится лишь к эмоциональной реакции (но и эту реакцию можно препарировать) или вопросам (легко или сложно было смотреть? а что именно сложно? а почему легко?), возможно войти в замок через запертую дверь.

Чтобы в ужасе не ослепнуть от белого шума пустого листа, я вначале просто набрасываю те виднеющиеся уже посреди равнины невысказанного и неразличённого верхушки сколь-нибудь отчётливых мыслей, как бы косноязычно они не звучали, или даже отдельные опорные слова. Тут важна скорость, иначе споткнёшься, как сороконожка, задумавшаяся о машинерии всех свои сорока ножек. И уже потом можно отшлифовывать сермяжные фразы и зашивать лакуны между пока что отдельными предложениями или просто словами. Почти всегда всё со всем сшивается. Швейная машинка и зонтик встречаются на столе паталогоанатома.