Несмотря на то, что я всегда был тем самым thinker'ом, в разные периоды жизни разные медиумы (мысли) для меня становились ведущими. В классе 6-7 это была живопись (преимущественно XX век; очень нравился сюрреализм и дадаизм); потом перешёл на поэзию (прежде всего кубофутуризм, но позднее открыл для себя уральскую поэтическую школу); был период и литературы, и кинематографа, и даже религии.
С 2020 года ведущей стала философия. До этого я читал, как и многие, лишь французских экзистенциалистов да Симону Вейль. А тут решил взяться за самые азы — прочитал "Апологию Сократа". В этот же период Полина Музыка предложила созвониться и вместе разобрать статью Ирины Протоповой про Платона. Потом я уже самостоятельно ознакомился с семинарами Протоповой по "Федру" и "Пиру" и пересмотрел неприлично большое количество лекций Дугина.

Но нерв моего рассказа другой. Тогда же я читал в Википедии статью про "Нарратив" и наткнулся там на совершенно на тот момент загадочную фразу: "Вместе с тем нарратив является разновидностью текста, его конкретным выражением, тогда как дискурс противоположен нарративу".

Мне стало смертельно важно узнать, почему же нарратив противоположен дискурсу... И в поисках ответа наткнулся на расследование такого же страждущего дознавателя до истины (http://www.1arkona.ru/2011/06/130/):

"Более того, я столкнулся с таким понятием, как «антинарративность», «борьба с нарративом«, «борьба с нарративностью». Как-то непонятно — с чем борются? С рассказами? Специалисты уверяли, что дискурс противоположен и является антагонизмом нарратива. А что о нем в энциклопедиях?
ДИСКУРС — в 60-70 гг. XX века понимался как связанная последовательность предложений или речевых актов.
Далее полный туман. Хуже, чем с «нарративом». Получалось, что «нарратив», это «рассказ», являющийся антагонизмом «дискурса», то есть «связной последовательности речевых актов»…"

И в этой статье автор очень изящно (и неважно, адекватно или нет) приводит свой пример диссонанса нарративного и дискурсивного мышления, цитируя А.К. Толстого:

"В одном из своих полушуточных стихотворений А.К.Толстой описывает, как попал на собрание каких-то «народников», и они стали у него выпытывать «уважает ли он мужика». На что Толстой, необычной для этого утонченного и изысканного поэта несколько примитивной, но точной рифмой ответил:
«Есть мужик, и Мужик. И если он не пропьет урожаю
То я того мужика уважаю».
«Мужик» для народников — кормилец страны, незаслуженно этой страной эксплуатируемый. И это правда. Но это дискурс. Их «мужик» — абстрагированный символ — паттерн, кирпичик дискурсивной логики, наделенный какими-то логически обобщенными, а то и надуманными свойствами. «Мужик» для Толстого — образ из его личного опыта, реальный персонаж нарративного анализа. Принадлежащий к определенному социальному слою, но очень разный. Как достойный уважения, так и не достойный".

Загадка различия (на фоне их сиамской природы: дискурс содержит в себе компиляцию нарративов, а нарратив соткан из разных дискурсов) нарратива и дискурса так заворожила меня, что в дальнейшем я стал фабриковать серии эквиваленций, куда впихивал уже знакомые до раздражительности понятия: и в онтологическое различие бытия и сущего, и в трансцендентальный схематизм Канта [нарратив вертикален и временит, а дискурс пространственен].

Конечно же, это не совсем ответ, а, скорее, обетование ответа, но, в принципе, методология соответствует предмету: делая ставку на "системы" и осознавая, что они состоят из нарративов, я совершаю концептуальную апологию своего выбора через большой нарратив. И я часто так делаю: например, запоминаю, откуда узнал тот или иной факт или лексему, и при дальнейшем употреблении часто возвожу собеседнику историю своего интимного контакта с этой информацией. Это нужно не только в эстетических или педагогических (мнемотехнических) целях, но в почти что э(ро)тических: высветить бытие идеального объекта на экзистенциальном фоне конкретного присутствия.

На первом уроке шизоантропологии темой изучения станет школьник-киборг-убийца.
Вообще, я не мастак в искусстве повествования и больше люблю размазываться в описаниях и рассуждениях, тем не менее, попробую нарративно выстроить речь.

В июне 2022 мы с Настей Лапшой выдвинулись из Санкт-Петербурга навстречу grand voyage. Мы ехали в переполненной электричке в сторону Новгорода, чтобы там выйти на трассу и застопить машину до Москвы. В условиях дефицита сидячих мест я сидел на кортах, и какой-то челкастый паренёк обращается ко мне: “Слушай, это, конечно, не моё дело, но я тебе говорю, что через полчаса ты сам встанешь, так как ноги затекут в такой позе”. Я отулыбался на непрошенное предсказание. И через время слышу тот же скачущий голос: “Слушай, у меня есть бутылка воды, я думаю, она тебе нужнее” — и вручает её мне. Мы разговорились. И за время нашей недолгой поездки он успел мне поведать чуть ли не всю свою жизнь. Похвастался видеозаписью, где нагой по пояс щеголяет своими мышцами, а в это время фоном звучит на репите “я киборг-убийца, я киборг-убийца”. Потом показывал видеодокументацию каких-то своих драк в школьной столовой. Ещё включал мне музыку днепропетровских маньяков и энциклопедически описывал их преступления (“Первое убийство было совершено 25 июня 2007 года, жертвами стали Екатерина Ильченко и 34-летний Роман Татаревич”). Бахвалился, что читает по 300 страниц в день и в особенности любит (точная цитата) “Александра Сергеевича Пушкина” и “Николая Васильевича Гоголя”. Его речь изобиловала обсценной лексикой, и пассажирка впереди нас обернулась и уколола: “Материться тоже в книжках научился?”
В конце поездки он спросил меня хочу ли я быть “его бро” и мы обменялись контактами в телеграме.

Вскоре после нашей разлуки ему исполнилось 16 лет, и он поставил себе задачу во что бы то ни стало лишиться девственности. И в качестве единственной возможности он рассматривал поход к секс-работнице. Я пытался убедить его попробовать более “естественные” варианты решения задачи (ну, хотя бы поход на вписку) и немного подготовить к реальности, мол, карта ожидания и рельеф реальности точно не совпадут и не нужно себя вгонять в искусственный ажиотаж чудесного события.
Но юный Вертер был непоколебим. Он стал написывать жрицам любви примерно в такой манере: “Здравствуйте, заинтересовался вашими услугами, скажите, предоставите ли вы справки об отсутствии заболеваний. Так же мне весьма интересно узнать, входит ли в ваш функционал минет. Кстати, мне 16 лет, не станет ли это препятствием…” и т.д. Естественно, сообщения оставались непрочитанными.

Потом мы надолго потеряли друг друга из виду (я, кстати, даже забыл, как его зовут; он моё имя, наверное, тоже). И вот спустя полгода после последних скупых сказанных друг другу слов он мне ЗВОНИТ в тг. Я не стал брать трубку. И он закидал меня тоннами каких-то переписок, голосовых, видео. Не смею больше оттягивать момент и предоставлю прямую речь своего попутчика.

Дисклеймер: моя заслуга заключается лишь во взгляде на это как на интересный материал и в монтажной работе по селекции конкретных фрагментов. Никаким модификациям контент я не предавал.

"Наркотики, кладмены и барыги, изнасилования и насильники, угрозы, переписки, чеченцы в балоклавах, какие-то посты друг на друга, десятки тысяч зрителей ждущих продолжение и финала, конфликт в медийном пространстве, видеоролики, драка, какие-то рефери, судьи в пустыре, кто победил, а кто проиграл, они нас называют бойцами, как будто там Хабиб Нурмагомедов с Конором Маккгрегором вышел...
Господи...
WTF - ЧЁ ПРОИЗОШЛО ВАЩЕ ЕБАТЬ…"

Маккгрегор и Хабиб

Доказательство одного человека

Сука-любовь

Онтологические уроки эротизации повседневности на примере экспериментальной киноработы Лиры Хилл "House fuck"

https://telegra.ph/EHroticheskoe--ehto-ontologicheskoe-03-20

СЕКС-ПРОСВЕТ БЫТИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КАК ФЕЛЛАСОВСТВУЮТ МОЛОТОМ

Друзья, представляю вашему вниманию старую-новую pdf-книжку "Стрекоза и Муравей". Это эпистолярный роман в трех частях, состоящий полностью из переписки с одним очень странным господином, который в самом начале меня оскорблял, а потом... Узнаете сами (:
(пишу так не из продаванских приколов, а потому что не хочу спойлерить)

Переписка случилась в далеком 2017 году, когда я была лысой, волосатой и почти все время нагой. Это культовая история, которая на протяжении последних 6 лет сталкивала меня с разными людьми под эгидой "Ага, помню Стрекозу и муравья! Пиздец!"

$$$ 200 rub $$$

писать сюда

Эстетическая тактика Полины Музыки заключается в обмане предвосхищения. Художник — это чистая опасность, а зритель должен быть чистой бдительностью, чтобы уклониться от стрел плывущего в своей безосновности повседневного мира.

Прославившая Полину акция с кровью, иронически-провокативно эксплуатирующая названием фемдискурс (“Самое феминистское искусство”) переносит во времена дворцовых интриг и феодальных заговоров, когда очередное застолье могло обернуться торжеством смерти. Артофаги, зомби champagne lifestyle, были наказаны за неспособность к минимальнейшему усилию — прочтению лежащей перед бокалами экспликацией о возможном (!) наличие менструальных абъектов в вине.

По этой логике была организована и обнажённая вечеринка Полины, на которую были приглашены зрители в адамовом костюме. Этот островок хрупкости, интимности и беззащитности оказался под прицелом камеры, транслировавшей в прямом эфире происходящее в фейсбуке. Архивацию этого события Полина уничтожила, зафиксировав его сингулярность и неповторимость.

Самая ненавистная для Полины позиция — это художник по расписанию, вписанный в институциональный порядок регалий, обменов, славы. Художник — одна из тех особенных номинаций (наряду, например, с философом), которую нельзя снимать и надевать по собственному велению. Поэтому источник опасности в виде художника — это и водоворот ежесекундной бдительности, внимания к бытию, способному стать материалом для новой работы.
Так и очередное сообщение от хейтера, к которым Полине не привыкать, художница вместо принятия боксёрской позы для отбивания удара решает прерватить в языковую игру. Полина подыгрывает обидчику, ловко, по-стрекозьи, вытягивая из него признания, страхи и травмы. Муравьишко транслирует типично маскулинные паттерны, говорит цитатами из пацанских пабликов, и в этой безъязыкости нехотя сказывает о своём одиночестве. При этом Полина незаметно выстраивает коммуникацию по законам драматургии и нарратива, наперёд зная, что эпистолярный роман должен закончиться громко — и готовит ему смертоносную месть, которая сорвёт занавесу (само)обмана.

Прошлым летом в Ялте мы с товарищем застопили на трассе машину: ему нужно было в Феодосию, мне — на материк. Я спрашиваю водителя: “Здравствуйте! Вы куда едете?” Он отвечает, сканируя меня взглядом: “Прямо”. А после уточнил, везём ли мы с собой что-то запрещённое. Это был уже седьмой раз за время автостопа по югу, когда я слышал от водителей один и тот же сценарий: на трассе стоит молодая женщина с детьми и ловит попутку. Просит довезти до ближайшего села. А после того, как её высаживают, через минут 10 машину останавливает дорожный патруль, обнаруживая сюрприз в виде подброшенных наркотиков.

Убедившись, что нам можно доверять, водитель разговорился и рассказал, что детство он провёл в Греции. Я ему произносил фразы на древнегреческом языке (например, хрестоматийную антропологичекую формулу Аристотеля ζώον λόγον έχον), а он со знанием новогреческого языка пытался (и довольно успешно) переводить.

Дальше пошли байки покруче. Шофёр поведал историю преодоления отчуждения от автоматического труда и обретения (возвращения) самости посредством воли к знанию (в форме конспирологического скепсиса). Когда-то он пошёл работать по образованию — на завод. Вначале ему нравился рабочий процесс, но механистичность и тупость последнего постепенно превратили смены в настоящий ад. Поэтому трудяга решил впрыснуть инъекцию интереса к работе, узнав побольше об истоках своей профессии (кажется, токаря). Он начал исследовать эволюцию рабочего станка, и в выстраиваемом линеарном техническом нарративе прогресса он находил парадигмальные скачки, лакуны и разрывы. Генеалогия станков и общий фон знания каждой соответствующей эпохи диссонировали друг с другом: не могли люди такого-то периода с такими-то знаниями и такими-то инструментами сотворить это. Колесо конспирологии закрутилось. И простой токарь, разочаровавшись в пролетарском деле, переквалифицировался в БИЗНЕСМЕНА. Переиначивая Пригова:

Выходит дилер в зимний двор,
Глядит — а двор уже весенний.
Вот так же, как и он теперь:
Был токарь — а теперь он дилер.
А дальше больше, дальше — смерть,
А перед тем — преклонный возраст,
А перед тем, а перед тем,
А перед тем как есть он — дилер.

Водитель всё допытывался, какие цели у меня в жизни. И я отвечал ему, что моя цель — это ЗНАНИЕ. Он спрашивал: “А зачем знание?”А я парировал тем, что любой ответ будет подобен отбрасыванию палочке собачке в дурной бесконечной игре телеологии. Вот ответь я ему, что для меня главное в жизни — это семья, столь же уместен, как и в случае со знанием, очередной вопрос: “А зачем семья?” — “Чтобы кого-то любить”. — “А зачем любить?” — “Чтобы чувствовать себя нужным”. — “А зачем чувствовать себя нужным…” Поэтому рано или поздно нужно властно и тавтологически, как в домино, сказать “рыба!” — и пресечь дальнейшую возможность выстраивать ряд “зачем”: “Знание нужно ради самого себя — ради знания. Это высшая ценность; море, в которое впадают все реки”.


Кажется, мой ответ был принят. Но сейчас я нахожу его несколько поспешным. Например, я думал, что не смогу прекратить общение с человеком, если человек продолжает существовать как автопоэтический, самообновляющийся эпистемологический субъект. Но наивность этой позиции потерпела крах, когда в ряде ситуаций телеология знания во взаимоотношениях легитимизировала нежелательные эффекты, потворствуя унижению или слабости (и тут для меня обрело хоть какое-то экзистенциальное значение доселе безынтересная категория “достоинства”). И из ситуации, которая уже без прикрас является коммуникативным тупиком и ристалищем для обоюдоострых уколов, по-прежнему по капельке выцеживается ЗНАНИЕ.

Ошибка в том, что эпистемологическая плодотворность не может быть (единственной) целью (во взаимоотношениях), но, скорее, некоторым попутчиком, сателлитом; в крайнем случае — детравматизирующим фактором, когда ранящее событие сглаживается прагматикой смысла и знания. Точно таким же целебным эффектом обладает, казалось бы, неуместная категория интереса в отношении масштабных травматизирующих событий. Интерес — это ни цель, ни причина, но экзистенциальный сопутствующий фактор выживания и стойкости. Помню, как в выпуске “Похитители детства” из цикла “Криминальная Россия” спасатели спрашивали освобождённых из заточения детей: “Какое самое счастливое воспоминание на время заточения?” На первый взгляд, идиотский и чуть ли не аморальный вопрос, но по сути, перекодирование серии травматических событий прошлого, которые обретают смысл в векторе к благу. Так же и всем известные (пардон за этот дурацкий новоязывский эвфемизм) события подтолкнули людей к большей мобильности, интенсифицировали адаптивные механизмы, дезавуировали идеологические иллюзии.

Но если не знание, то тогда что?
И я введу дополняющее альтернативное, столь же пустое означающее — воли.

Как диагностирует Ницше катастрофическую ситуацию нигилизма своей эпохи через диагностирование нигилистических тенденций прежде всего у самого себя, так и я констатирую дефицит воли у себя, который особенно подсвечивается некоторыми межличностными отношениями. Возможно, когда-то поток жизни и поток знания совпали, и знание было аккумуляцией жизненных амбиций. Но в онтотеологическом нарративе эпистемология, метафизика и спекуляция перетянули одеяло на себя, обделив вниманием жизнь. Впрочем, Хайдеггер в “Преодолении метафизики” трезво констатирует поспешность разведения мостов жизни и знания: ницшеанская метафизика пренебрегает мыслью при апелляции к “жизни” (“туман и путаница тёмного брожения жизни”), так и не заметив, что представляюще-планирующее (властвующее) обеспечение установленной данности настолько же существенно для “жизни”, как “наращивание” и жизненный подъём. Дезориентированный культ Вагнера окутал ницшевскую мысль ореолом “художественности”.

Определить волю (в контексте этого разговора) практически невозможно, кроме как циркулярным апофатическим способом, как делает Михаил Куртов в своём проекте технотеологии: техника — это не религия, а религия — это не техника. Но наша ситуация сложнее — воля это иногда и знание, а иногда — нечто большее. Поэтому скажем просто: воля — это Не-Всё (pas-tout) знания.

Всем кто дочитал выше — приз в виде рекламной паузы!

Схизму между жизнью (как волей) и знанием хочется законопатить, поэтому соблазнимся диалектическим рефери, взяв в аренду арену третьего термина для снятия противоречия.
В таком случае перформативная теория знания может и стать искомым гибридом, который проведёт в доселе необследованные области.

У Декарта онтологическим гарантом собственного существования является мыслительный акт, резистентный к тотальному скепсису. Но этот первый шаг имеет под собой скрываемый минус первый шаг -- метафизическое (контекстуально: непроверяемое) утверждение об естественной тяге всех человеческих субъектов, как мотыльков, к свету знания (которое позже и опалит крылья в печах Освенцима, как сетуют посыпающие голову пеплом представители Франкфуртской школы). Эта ориентация на знание разворачивается в полную силу в немецкой классической философии: Фихте свой субъективный идеализм облачает в форму наукоучения, а Гегель ваяет систему наук. Но критики Гегеля -- Шопенгауэр, а в бо́льшей степени Ницше и Кьеркегор -- находят неподсчитанное измерение экзистенции как проживания, которое берёт на вооружение Хайдеггер для отмеживания с нововременной парадигмой. До всякого научного схватывания есть пласт проживания, невсучиваемый в тесное прокрустово ложе категориального аппарата. Поэтому Хайдеггер выпускает на волю свою змеящуюся систему экзистенциалов, адекватных для описания присутствия, первым из которых является Бытие-в-мире.

В перформативной теории невозможен доступ к некоторым регионам знания без проживания индивидуального неотчуждаемого опыта. Вечное возвращение у Ницше является не концептом, но точно датируемым и локально регистрируемым опытом: "В начале августа 1881 г. в Sils Maria, 6.500 футов над уровнем моря и гораздо выше всего человеческого (6000 футов по ту сторону человека и времени)"
Акты проживания оказываются действительным субстратом, который экстрактивно эксплуатирует машина мыслей.

Но даже в этой теории можно увидеть крен в ту или иную сторону элементов снятой оппозиции.
Я часто ловлю себя на том, что посещаю те или иные места или проживаю те или иные ситуации, чтобы обеспечить себе тот необходимый фактологический минимум для производства суждения. Пейоративно это можно обозначить глаголом тэгнуться. А появляется такое отношение к скольжению по материи для производства имён из фундаментальной установки нехватки перед лицом конечности; не объять необъятное, поэтому и особо стараться не стоит, чтобы не расстроиться.
Это предпоследний шаг навстречу к тому, чтобы перейти к уже неприкрытому мифотворчеству через пулемётную дробь пустых означающих, ничем неподкреплённых номинаций.

Также стоит отметить ситуацию "перепутанных" функций. Эротика для меня не схватывается традиционными экзистенциалами заботы или открытости к Другому, но оказывается специфическим перформативным эпистемологическим актом с явно различимым привкусом перверсивной эстетизации. Барт читает оргиастическую машинерию десадовских тел как текст, но делает это по ту сторону стекла страницы. В то время как знание, добываемое участниками, не поддаётся транзиту без медиума телесного контакта (осуществлённая мечта Алкивиада по переливанию знания как телесных жидкостей).
В свою очередь и язык подвергается "неправильному" использованию: он не является прозрачным инструментом для коммуникации, как того хотело бы первое поколение позитивистов или старик Хабермас, но особенным водоворотом либидинально аффицирующих означающих.

Основой этого перепутывания -- эротика как лингвистический акт, и язык как половая интеракция -- оказывается эстетика как неправильное или для перчинки даже скажем -- п е р в е р с и в н о е использование (слов, тел, мыслей, чувств).

Тут самое время перейти к конкретным примерам из собственной эротической перформативной практики. Чтобы проникнуть в это дискурсивное пространство, необходимо примерить скафандр соблазнителя. А соблазнитель — это другое имя модернового субъекта, когда заходит речь о родовой процедуре любви. Соблазнитель алгоритмизирует поведение объекта своего чувства, пытается просчитать его действия и умело, по возможности незаметно, направляет его в романтический капкан. Конечно же, тут имеется властный аспект, и власть эта зиждется именно на бо́льшем знании об объекте, чем последний сам обладает о себе. Но мне не хочется быть венценосцем, и моя цель показать, как ломается механизм соблазнения благодаря измерению неподсчитанного (это же происходит, например, в великом эпистолярном романе Шарля де Лакло "Опасные связи").

Второе, что нам пригодится — это введённое несколькими постами ранее онтико-онтологическое различие эротического (как хаотического потока всех виртуальных возможностей) и сексуального/любовного или любого другого поименнованного (как традиционных позитивно-содержательных символических конфигураций).

Последняя ремарка перед полётом в космос — это использование заглавных букв для обозначения акторов, но не столько с псевдоблагородной целью сохранения анонимности, сколько для формульного форматирования субстанции с помощью связанных переменных. И спесивое Я — точно такая же переменная, лишь точка, занимающая позицию в системе отношений, а не гоббсовско-батаевский суверен.

Я говорил V. (но это мог быть и A., и даже D. или, если поднять все архивы, N.), что пора поменять стратегию нашего эротического взаимодействия. А то, что оно эротическое, у меня нет сомнения, если эротическое предшествует конфигурациям сексуального влечения или влюблённости. А распознаю я это поле как эротическое по ситуативному критерию корреляции потоков желания. Эти потоки — мой и V. — не пересекаются в конкретном жесте единого желания как удерживания вместе разделённого. Но они зависимы в том аспекте либидинальной экономики, что у V. своего рода перенос на мою фигуру в желании субверсировать мой авторитет и символический ореол компетенции.
Запрет или отрицание уже вписаны в структуру возможностей наказа. Поэтому Хайдеггер верно подмечает, что невозможно преодолеть метафизику простым проявлением негатива со снимка бытия, как хочет это сделать, например, Ницше. Ницше в “Антихристе” пишет, что христианская мораль полезна для нас как ориентир, если мы всего-то заменим термы на антонимические или во всех заповедях подставим второе отрицание, чтобы получить кодекс чести сверхчеловека: не подставляй вторую щёку, не не прелюбодействуй etc.

Итак, доселе нам был известен лишь один язык эротического — это язык иронии.
В ироническом взаимодействии можно пойти по пути или трансцендентного прочтения, или имманентного прочтения:
• Имманентное прочтение снимает пенку буквального смысла с высказывания: если субъект даже в шутку, но говорит о своей романтической/сексуальной заинтересованности, то именно это — таковая заинтересованность — и имеет место.
• Трансцендентное прочтение ищет смысл за текстом в разрывах между формой и содержанием, quidditas (чтойностью) и quammitas (каковостью), актом высказывания и высказыванием. В таком случае ирония воспринимается как несовпадение содержания и формы, что и вызывает комический эффект. Если V. шутит, пускай и эротически, со мной, то шутка и зиждется на действительном отсутствии влечения. Но так как этот иронический паттерн чересчур повторяем даже после некоторой точки признания, когда с моей стороны уже директивно артикулированы либидинальные притязания, то такая комическая обсессивность подозрительна. Происходит трансценденция трансценденции как отрицание отрицания: чрезмерность шутки о наличии желания скрывает настоящее желание. Имманентное и трансцендентное совпали.

Проговаривание этих медитаций в открытую уже является предложением второго эротического языка — метанарративной рефлексии. В обыденной коммуникации в силу социальных конвенций и работы желания есть всегда точка неузнавания, некоторая изнанка речи, которую нельзя проговаривать напрямую, ибо это разрушит сам акт высказывания. В "Записках Анны" Надежды Санжарь (начало XX века) главная героиня Анна истерически использовала перформативно-поведенческие паттерны сексуального провоцирования мужчин, слишком явно проговаривая понимание их эротических посягательств на неё, а самое страшное — свою готовность принять с радостью эти претензии. Такое узнавание уничтожало целевую направленность речи и делало невозможным вступление в половую интеракцию, с помощью чего Анна и обкрадывала у мужчин их наслаждение, присваивая его себе.

Это высвечивание изнанки, эта рефлексия суть неправильное использование языка. Витгенштейн в "Философских исследованиях" пишет, что философские проблемы возникают из-за праздности языка. Это и есть поломка языка, когда он обращает свой луч не на всё остальное сущее, но на самое себя. И не в этом ли заключаются тоталитарные амбиции Гегеля смочь возвести целокупную систему, где в высказывании мы подойдем к себе сзади, увидим собственный затылок, выскажем смысл предложения в самом предложении, опишем и субстанцию (нарратив), и субъект (метанарратив) — в общем, построим множество всех множеств. Лакан предупреждает: “Тот субъект, который полагает, что способен добраться до самого себя, чтобы указать на себя в высказывании, — не что иное, как такой объект”.
Но чтобы придать эротически аффективных коннотаций я называю неправильное использование языка п е р в е р с и в н ы м использованием. И вот можно перверсивно, вне иронического кокетства намёков и майи неузнавания обсудить отношения (даже зная, что до конечного смысла так и не дознаемся в делёзовско-кэролловском парадоксе регресса: n1 — n2 — n3 — …).

V. искажает цитату: "Чем женщину мы больше любим, тем меньше нравимся мы ей — то есть напором меня не возьмёшь". Я замечаю, что сказать "напором не возьмёшь" подозрительно узкое высказывание по сравнению с выражением полной невозможности "меня не возьмёшь". А раз есть такая спецификация, то вероятно существуют всё-таки некоторые ключики к желанию Другого, кроме напора (например, нарочитая прохладность или осыпание подарками). И я предложил V.: “Почему бы тебе не согласиться на такую нарративную перверсивную игру, где мы могли бы оба обсудить эти возможные доступы к твоему желанию, кроме напора, просто поименовать их, подсчитать и уже лишь потом, возможно, опробовать их?” Это попытка прийти в ту же точку романтико-сексуальной связи, в которую обычно приходят через ясность уже имеющегося чувства, но путём обходным, через азарт перверсии. (Другой, кстати, обходной путь — это пари Паскаля).
Ответ V.: перверсия-де “категория не из моего инструментария, а из твоего, Саша” (Паша, Маша, Ксюша… имя нам — легион). Но для осознания всей пикантности этого предложения вступить в игру потребовалось время, и когда эта мысль улеглась, она сработала в качестве перформатива (если угодно — заклинанием, как мне подсказала подруга Полина), породив определённые эффекты.
Предложение обсудить все возможные способы соблазнения само по себе есть определённый способ соблазнения. Операция подсчёта этих способов (метанарратив) сама включена в множество этих способов соблазнения (нарратив), являясь одним из элементов. Метанарратив не охватывает все нарративы, а лишь приплюсовывается к ним на правах ещё одного нарратива.

Это знание, полученное перформативным путём, и оказалось одним из главных трофеев романтического сафари. А к какому именно любовному событию это привело — уже в следующих сериях.

Ну, и традиционные репарации за многобукв в виде транс(а)грессивных уроков географии.
Место действия: Нижний Тагил
Год: 2018
Контрольный вопрос: столица Мадагаскара.

🇷🇺 Олды, наверное, ещё помнят, а залетные пока что не знают, что пару лет назад я писал письмо Самому Пу*ину, после чего меня вызывали куда-надо. С этой историей под видом буквально документального перформанса и концептуального нарратива я поступил в питерскую Школу Вовлечённого Искусства Что Делать. Воспоминание об этом приключении — как всегда не на человеческом, но на роботоангельском языке — обнародую сегодня чуть позднее 🇷🇺

Когда волк будет жить с ягнёнком?

Государство не понимает ни шуток, ни искусства, и юридическая практика через журналистскую хронику подтверждает это. Что перед вами — слишком серьёзная шутка с хэппи-эндом или же художественный продукт, не вписывающийся в рамки конвенциального искусства, застрявший между перформативным актом без свидетелей и свидетельств (кроме четырёх артефактов-фотографий экрана) и литературным произведением — прошу вынести вердикт достопочтенную публику. Я же предпочитаю определение этой работы как концептуального нарратива: важен не столько факт самого действия, сколько рассказ о нём и последующих за ним действиях и реакциях (сам нарратив), а также проведённая над этим рефлексия (концепт).

Однажды в качестве шуточной идеи нам с подругой пришла в голову мысль написать максимально нелепое письмо Путину. Перед тем, как это сделать, мы решили поискать в Интернете какие-нибудь сообщения о подобных смешных письмах, но ничего не нашли, что нас весьма насторожило, однако не остановило. Мы написали следующего содержания письмо:

Уважаемый Владимир Владимирович Путин!
Я, Субботин Александр Николаевич, прошу Вас освободить из тюремного заключения и прописать в моей квартире по адресу: г. Нижний Тагил, Свердловская область – и передать на моё пожизненное содержание следующие категории лиц:
1. Педофилов;
2. Каннибалов;
3. Насильников-рецидивистов;
4. Убийц (желательно дето- [желательно серийных]);
5. Террористов-смертников;
6. Фашистов-неонацистов;
Я отказываюсь от всяких социальных выплат и пособий и обязуюсь со своей стороны взять на полное материальное обеспечение вышеперечисленные категории лиц для их перевоспитания и предоставить им комфортные условия проживания со мной. После перевоспитания готов передать данные категории лиц в школы-интернаты для проведения работ с детьми с ограниченными возможностями.
С уважением,
Субботин А.Н.
22.10.2019 г.

Через пару дней мне приходит письмо на имейл, что моё заявление перенаправлено в МВД РФ. А через неделю-две поступает звонок от начальника свердловского штаба МВД, мол, следует явиться для пояснения своего письма. Предоставив несколько биографических сведений для характеристики, я открыл тайну своего заявления:

Данное письмо является воспроизведением и интерпретацией библейского премилленаристского пророчества о тысячелетнем правлении Христа после Второго Пришествия, когда "волк будет жить вместе с ягненком...". Под образом волка подразумеваются все деструктивно-девиантные категории населения, описанные мной, а под образом ягнёнком — невинные жертвы в виде наиболее беззащитных слоёв населения — детей-инвалидов; а само письмо — молитва — направлено Богу — Путину, — который существует для нас только на плоскости иконы – телевизора.

Следователь, выслушав, спросил: «А кто вообще мог понять, что вы имели в виду?». Я рассмеялся и ответил: «Никто. Это игра, в которую я играю сам с собой».

Несмотря на очевидную абсурдность прошения и более того — его физическую неосуществимость, — челобитная по-шпионски мимикрирует под официальное заявление, строго выдерживая холодный официозный стиль через потерявшие смысл, обесцвеченные языковые штампы. Этот контраст между формой и содержанием и демонстрирует абсурдность всего действия. Но её только усиливает ответная серьёзная реакция со стороны ведомства, приславшая из Москвы уточняющие вопросы: