Покинув импровизированный ночлег в недострое, мы освежились в море и пошли дальше пытать счастье на дороге. Доехали до Дербента -- самого древнего города РФ (5 век н. э.). Ну да, крепость... Стекли вниз с горы по его узким улочкам на мусульманское кладбище, где почтили память усопших вкушением тутовника, взрощенного на могильной земле. Потом сели на электричку за 17 рублей до Луни. Там попросили женщину на улице набрать у неё воды, она пригласила нас к себе домой чаёвничать. Подкрепившись, мы добрели до пляжа, главной достопримечательностью которого является математически возвышенный корабль-экраноплан. Наконец-то пригодились палатки, раскинули шатёр прямо тут, на песке и провалились в сон.

С утра нам (очень кстати после душной палатки) бесплатно разрешили покататься по морю с вёслами на каком-то девайсе, напоминающем огромную доску для сёрфинга. И опять -- бродяги на дороге. Остановилась машина с молодым дагестанцем, типичным трикстером, который увиливал от ответов на вопросы, много шутил и подтрунивал. Он сразу же задал нам мнемотехническую ассоциацию к его имени: Заман -- заманивать. Это не просто какая-то тупиковая виньетка на орнаменте рассказа, но чеховское ружьё, которое выстрелит в своё время.

Держали курс мы в горный посёлок Ахты. Там посетили очень специфичный местный краеведческий музей, который, кажется, почти не эволюционировал с советских времён. (Единственная улика современности -- портреты Путина и павших назгулов). А потом решили поехать на местные серные бани. Подобрали нас два хмельных экс-фсбшника, которые ещё и по дороге умудрились сделать остановку, чтобы распить водку. На берегу реки мы поставили палатки, собрали веток для костра и плели разговоры у огня. А ночью меня сильно знобило, я ворочился в бреду, а потом меня начало рвать. А сверху -- бездонное испещрённое червоточинами звёзд небо... Как было у Батая: "У меня вырывается стон, как у больного ребенка, над которым склонилась, поддерживая тазик, заботливая мать. Но нет у меня матери, а вместо тазика надо мной звездное небо".

ВСЕ КАРТИНКИ В НЕПРАВИЛЬНОМ ПОРЯДКЕ ОТПРАВИЛИСЬ 😭😭😭

Еду в мусоровозе. Водитель купил квас и горячую кукурузу 🌽

Вопрос "Чем ты занимаешься?" -- это насилие над языком и личностью

Как-то я зашел к пpиятелю, когда тот еще валялся в постели. Из-под
одеяла тоpчала его волосатая голая нога. Между пальцами, коpоткими и
толстыми, как окуpки сигаp, лежала гpязь плотными чеpными комочками.
Я выбежал в коpидоp. Меня стошнило.
А несколько дней спустя, одеваясь, я увидел в своих мохнатых,
pасплюснутых, когтистых пальцах точно такие же потные комочки гpязи. Я нежно
выковыpял ее и поднес к носу.
С подобной же нежностью я выковыpиваю сейчас свою любовь и с
блаженством "подношу к носу".

Анатолий Мариенгоф. Циники

Навсегда остался в Дагестане... но только на письме.
("Счастье не за горами -- оно в горах!" -- статус в ВК у одного взявшего нас под своё крыло аварца).

В аналоговом письме движение руки линеарно: слева направо (или наоборот -- каждому по его вере). Закон вписывается в тело, и мыслям желательно быть такими же: причёсанными, последовательными, логичными.
Соматосемантика дигитальной эры уже иная и репрезентируется дискретностью клавиатурывапролджэ.

Пока литературный доппельгангер топчится на месте, млея от красот Дагестана, тело успело пересечь четыре страны (включая нашу Необъятную, которую по-хорошему нужно считать за несколько). На дне рюкзака смешались рубли, лари, лиры, драмы. Маршрут был столь непредсказуем, что я не просто не знал, в каком городе буду ночевать, но даже не мог угадать, в какой стране окажусь к вечеру. Едешь в одну страну -- приезжаешь почему-то в другую... ("Я уехал, я уехал в Волгоград, а приехал в Сталинград"). Просчитать невозможно, просчитаться -- легко.

Декомпозиция принципа вертикального монтажа (десинхронизация звука и изображения) известна как минимум с экспериментов Исидора Изу ("Договор о слюне и вечности", 1951 г). Холлис Фрэмптон находит имманентное применение этому методу, изоморфному самому предмету описания. В структурном фильме "Ностальгия" (1971 г) зрение и слух расходятся: пока на экране демонстрируется фотография (n), диктор запаздывает и комментирует её только при появлении уже следующей фотографии (n+1); вторая же фотография озвучивается при манифестации третьей и т.д.

Если и пользоваться школярной табличкой, то в онтогенезе я эволюционировал из описания в рассуждение. А повествования никогда не удавались мне, да и едва интересовали ("Я с детства не любил овал. Я с детства просто убивал").

Больше пяти тысяч километров позади, но это далеко не конец. Столько всего увидено, услышано, пощупано -- пережито. И многое достойно письма, но не летописи (из точки А в точку В можно провести одну кратчайшую линию -- прямую). Subbotin, or There and Back Again -- not my cup of tea.

котик показал коготочки 😾

Ответить "Ничем" на вопрос "Чем ты занимаешься?" аналогично ответу влюблённого, которого спрашивает его пассия "О чём ты думаешь?" — "Ни о чём". Это не кокетство, не попытка увильнуть от ответа и тем более не пощёчина на запрещённую попытку спрашивать о том, о чём говорить невозможно. В том-то и дело, что это самый честный ответ. Но надо тогда определиться: что же мы говорим, когда говорим "Ничто"? Епископ Беркли, например, язвит, говоря, что «Вы можете, если это так уж вам хочется, употреблять слово "материя" в том смысле, в каком другие люди употребляют слово "ничто"». (Конечно же, я переворачиваю с ног на голову Беркли, цитируя его в этом контексте).

Представим кардиологический монитор: линия стремится вперёд и вдруг с писком подпрыгивает, как динозаврик в гугл хром через кактус, когда пропадает сеть. Операция итерируется, покуда человек жив. Имманентный горизонтальный поток прерывается локальной трансценденцией и вновь возвращается к своему бегу. Sun'-vysun', туда-сюда-тама-здеся-обратно — тебе и мне приятно.

Всем знакомы околотрансовые состояния забвения себя в слиянии с интенциональным актом, например, при выполнении рутинных и механистичных действий (допустим, уборки). И наверняка многие, если не все, отметят негу этой временной потери Я.

В путешествии для меня важнее всего чувство проприоцепции — ощущения собственного тела в пространстве. И оно непосредственно связано с дискурсивным наслаждением фактом нахождения в новом пространстве. Слова "новое" и "факт" уличают в обсессивной экстенсивности (если не сказать экспансивности). Ὁ Λόγος σάρξ ἐγένετο.

В чём обыкновенный габитус туриста? Загодя сегментировать собственное время и пространство на точки обязательного посещения и выполнения.
Я же предпочитаю в блаженном неведении скользить по поверхности, почти не управляя дорогой, и быть подхватываемым ситуативными местными потоками. Но я уже как-то упоминал, что‌ задаёт этот программный код — упреждающая установка невозможности объять необъятное и вследствие этого отказ от этих попыток. Разогнать эти мысли до конца — значит, перепрыгнуть через барьер принципа удовольствия — к влечению к смерти, к потери агентности. Раствориться в сакральном тожестве всего со всем.

Также я не люблю фотографию как медиум архивации. Когда попадаешь в кричащие красотой места (например, Тбилиси), то вскорости пресыщаешься этим (кадры начинают инфляцировать друг друга, как в параджановском "Цвете граната", пускай мы и упоминаем армянина, говоря о Грузии). И то, что в ином контексте возвышалось бы, нарушая священную неразличённость вокруг, само проваливается в неразличённости — пускай и возвышенной или прекрасной. По этой же причине я не люблю посещать музеи и выставки: задыхаешься в полифонии экспонатов, каждому из которых хочется уделить до‌лжное внимание, но так как это невозможно, тьфу на тебя.

При этом отказ от фиксации (в заметке, наррации, фотографии) чего-либо ещё не означает предание этого полному забвению. Думаю, все массивы пережитого просто спускаются на уровень ниже и уже на правах подземных вод (или даже компоста) инспирируют субъекта. Ни одна капля нектара не расплещется из этого Грааля.

Инстаграм* — моя самая нелюбимая соцсеть, в частности пестующая рессентиментальные тенденции. Но я же занимаюсь, как зорко отметила Полина Музыка, самым главным — Ничем, — то пусть оно ничтожит и на этой платформе. Divide et impera: тут больше укрощения слова и словом, там безъязыкость и аффицирование картинки.

#взаимныйфоллов

*А я вообще с малышом получаю по 40 тысяч, особо не напрягаясь. Вся информация у меня в шапке профиля.

Для меня уже давно померк блеск поэтического медиума как привилегированного доступа к реальности. Хотя — трудно поверить — когда-то именно через поэзию, если позволите, я её и нащупывал. Я не имею практически никакого представления о представлениях, разыгрываемых на отечественной современной поэтической сцене (а тем паче зарубежной). Но при этом всё ещё тащу на себе приличный ворох выжженных наизусть стихов и ко многим возвращаюсь постоянно, как к пророчеству, смысл которого остаётся до конца неясным.

Хотя разве так бывает, чтоб поэзия была, а потом исчезла? Конечно, не бывает. Головин пишет: “Я знаю слово «поэзия» Это отнюдь не стихи”. Она выскочила из своего бумажного загона и поселилась на тарелках с экстравагантными гастрономическими эксцессами, в мчащихся машинах по бесконечному автобану, в расщелинах диалога между случайными спутниками.

Наверное, это атавизм или моветон, или и то и другое — “анализировать” (да ещё и такие школьные) стихи. Но я чувствую, что откровение семнадцатилетнего советского поэта Павла Когана (“Гроза”, 1936 г.) — это Откровение. Провернём же поверку интуиции хладнокровным разбором.

https://telegra.ph/Lyublyu-ugol-v-nachale-maya-09-08

[Сон]
Рaзнополые это плюс.
Опубл. 1998 г.

— М. Нилин работает в жанре found poetry, высвобождая фразы из привычного дискурсивного вольера и транспортируя их в иной контекст, одновременно и отрицающий, и дополняющий аутентичный. В рассматриваемом нами случае фраза подслушана из советского канцелярита: «разнополые дети» давали определенные преимущества при попытках улучшения жилищных условий. Заголовок уподобляет советскую действительность минувшему сну (скорее, кошмару, чем сладкой грёзе).

Но куда интереснее вместо пересказа Кузьмина [1] рассмотреть стихотворение в более абстрактной и фундаментальной плоскости. Дабы понятие пола имело смысл, полов должно быть больше, чем один (но необязательно два). Однако возьмём двоицу как минимальную форму различия par excellence. И здесь бинарность структуры редуцируется к одному из пол_юсов дихотомии (плюсу). То есть логический субъект (”разнополость” как само различие) рематически и аксиологически описывается в терминах одного из элементов (“полов”) этого различия (как гегелевское различие качества и количества само является качественным, а не количественным).

Куда же делся минус как необходимый компонент дифференциации? А он в буквальном смысле оказался стёрт. Конструкция составного именного сказуемого в русском языке при опускании копулы требует пунктуационного вмешательства тире, омографичного знаку минуса (разве несколько обкорнанного по сравнению с). Здесь же мы видим исчезновение не только глагола-связки, но и следа этой ретуши — тире-минуса. При этом графически плюс (+) уже, как могильный крест, одновременно хранит и скрывает — хоронит — память о минусе (-) как составной части своего начертания. Fiat lux с необходимостью подразумевает прежде: non fiat tenebrās. В том-то и состоит смысл деконструктивистской операции: высвечивание репрессированного элемента, элиминация которого фундирует всю систему позитивной метафизики присутствия как данности полноты смысла.

Кто же оказывается репрессированным, кроме самого бытия в заслонённости сущим? Разговоры о поле и разнополости неизбежно направляют мысль на гендерную проблематику. Часть 1 статьи 121 (“мужеложество” (статьи за “лесбиянство” же в советском законодательстве не было — опять лишь один на месте двух!)) была исключена из УК РСФСР лишь 27 мая 1993 года. Не следы ли уранической любви на простыне окажутся уликой преступления по забвению бытия?

Косвенно связь бытия и пола может быть увидена и в другом моностихе (как раз с сохранённым глаголом существования) Нилина, подчёркнуто фрагментарном двухсторонними многоточиями: …есть и девки мужское надевают… Мы унюхали верный путь.

Возникает вопрос (переходим к found prose): “Как половое различие может существовать в области чистой феноменологии (или фундаменталь-онтологии), если всё онтическое (первичные половые признаки, биологический пол, гендер, идентичность) берётся за скобки?

«Без сомнения, можно полагать, что разделение на "мужское" или "женское" как раз является случайностью для "человеческой реальности"; можно также сказать, что проблема полового различия ничего общего не имеет с проблемой существования, поскольку мужчина, как и женщина, "существует" – ни больше ни меньше» (Сартр, “Бытие и ничто”).
Однако бытие остаётся у Сартра ангельским. Бесполое существо, с которым мы хотим заниматься любовью, — это Другой, который в феноменологии Сартра выступает лишь отражением нашего собственного Я: «всё обстоит так, как если бы привычная любовь и педерастия ничем сущностно не отличались»” (Делёз, “Описание женщины”) [2].