CEO OpenAI и Anthropic опубликовали эссе, в которых ожидают появления AGI в течение ближайших нескольких лет.

Некоторые важные вопросы, которые мало кто задает, но которые изменят жизнь каждого из нас (с возможными ответами):

— Что произойдет с рынком труда, если миллионы рабочих мест будут автоматизироваться каждый год? (Подсказка: различные формы базового дохода, основанные на универсальной цифровой идентификации)

— Что произойдет с чувством смысла у тех, кто не сможет поспевать за изменениями? (Подсказка: инновации в области психического здоровья о которых писал Дарио, AI-powered персонализированный коучинг и образование)

— Что произойдет с денежно-кредитной и фискальной политикой в сценарии быстрого роста продуктивности и падении дохода? (Подсказка: отрыв монетарной системы от рынка труда, технологическая дефляция, занятость и инфляция перестают быть ключевыми показателями)

— Что произойдет с природой Фирмы, если можно будет создать «один человек — одна компания с миллиардным оборотом»? (Подсказка: сети агентов заменят многие иерархические предприятия с избыточной рабочей силой и затратами на координацию)

— Что произойдет с финансовыми и другими рынками, если покупатели и продавцы станут более рациональными благодаря ИИ? (Подсказка: программируемый рынок, ранняя версия которого — это DeFi сегодня)

— Что произойдет с управлением и демократией, если ИИ сможет создавать огромное количество неотличимой пропаганды? (Подсказка: технодемократия на основе децентрализованной репутации и нетворк стейт)

Давно не было у нас кринжовых техно-манифестов от технобро: Прометеизм, автором которого является самопровозглашённый «иранский сионист» (эрго, ультраправый грифтер) Джейсон Реза Джорджани, сочетает в себе псевдо-постгуманизм, ландианскую жажду аннигиляции, капитуляцию перед энтропией Вселенной в духе e/acc и ненависть к внутренним врагам: СЖВ и черных активистам, ради поражения которых Джорджани готов «пожертвовать жизнью или даже собственностью» и поддержку Трампа.

Правый прометеизм отличается от левого прометеизма (марксистского, космистского) тем, что он глубоко конспирологичен, нигилистичен, говорит об истории как борьбе элит, выступает за планируемое умирание человека и выступает за расу сверхлюдей-прометеев, оккультистски развивающих новые технологии и превосходящих свою природу и земную твердь. Конечно, ни о каком антикапиталистическом посыле или эмансипации человечества от оков господ тут нет и речи, на пьедестал вступает вульгарное ницшеанство приправленное неореакцией:

Мы видим сообщество свободных духом, которые поддерживают процветание друг друга, исследуя каждый позитивный потенциал постчеловеческой эволюции, который предлагает нам Сингулярность — от психических аспектов Спектральной революции до биомеханических применений трансчеловеческих технологий.

Это не означает, что мы стремимся уничтожить «нежелательных» людей. Это означает, что в случае, если контролируемый коллапс начнёт инспирироваться теми, кто находится в отколовшейся цивилизации, в основном путём быстрой последовательности различных кажущихся «естественными» катастроф, мы откажемся подчиниться предполагаемой «мудрости» архитекторов этого апокалипсиса. Поскольку у нас вряд ли хватит сил остановить отколовшуюся элиту от начала коллапса, логично предположить, что сопротивление им после того, как они его уже начали, превратит контролируемый коллапс — а именно тот, который они держат под своим архонтским контролем, — в неконтролируемый коллапс. Вместо неофеодального мира, обезлюдевшего за несколько десятилетий до 10% от нынешнего глобального уровня, что соответствует численности населения Земли на заре современной научно-индустриальной эпохи около 1750 года, мы можем столкнуться с вымиранием homo sapiens. Прометеист предпочтёт риск такого вымирания любому запланированному отступлению или намеренному регрессу, приложив все усилия к тому, чтобы вымирание человеческой расы стало синонимом эволюционной революции, открывающей прометеанское постчеловечество.

Вместо этого нас ждёт мир, основанный на нерушимом товариществе сообщества людей, движимых творческими инновациями, духом исследования, смелыми экспериментами и безграничной волей к открытию новых чудесных вещей, которые переопределяют понятие «возможно». Это мир Прометея, провидческой заботы о будущем. Это мир завтрашнего дня. Это правда, потому что человечество никак не может пережить Спектральную революцию. То, что переживёт её и будет процветать в Мире Завтрашнего Дня, уже не будет «человечеством».

Весь лик Земли и вся трагедия человеческой истории - это всего лишь утроба матери. Внутри неё уже растут, уже борются зародыши постчеловеческих прометеев, чтобы родиться в холодном вакууме космоса. Они сожрут своих невольных прародителей, когда те будут дерзко тянуться к самым далёким звёздам! Подобно тому как будущая мать иногда чувствует присутствие души, которой она собирается дать выход в мир, как она иногда слышит её шёпот через свою кровь, мы слышим Их. Когда мы одержимы, это их духи захватывают нас изнутри. Даже если они находятся в зачаточном состоянии, их души уже соблазнительно шепчут миру нашими языками и зажигают наши глаза так, что от нашего взгляда, такого чужого, такого нечеловеческого, пробирает до костей. Как будто там находится кто-то другой — факелоносец, титанический трикстер с единственной истинной волей: Созидание!

Не случайно логотипом этой идеологии выступает слегка переделанный логотип французского акселерационизма Антонена Арто из мода Red Flood к HoI4.

Что вы думаете о «пост-ИИ» культуре?

Давно ничего не писала, так как подхватилась вихрем стандартных академических мероприятий. Но этот вопрос, прозвучавший вчера на конференции по цифровой культуре, вывел меня из телеграм-оцепенения.

В современных гуманитарных исследованиях, посвященных проблематике цифровых медиа, очень любят префикс «пост-»: пост-интернет, post-digital, постфотография (писала о ней тут), постмедиа и т.д.

При этом «пост-» в данных случаях не обязательно предполагает историческое или концептуальное преодоление предыдущего состояния. Вот как, к примеру, описывает постцифровую культуру Флориан Крамер:

«Приставка “пост-“ не должна пониматься в том же значении, как в терминах“постмодернизм”, “постисторизм”, “постструктурализм” и пр., скорее, как постпанк (как продолжение развития панк-культуры, когда панк — это все еще панк); “пост-” в понятии “постцифровая культура” обозначает продолжение идей цифровой культуры в новых условиях».

И вот в последнее время все стали активно писать о «post-AI» мире, в котором сгенерированного контента будет намного больше, чем реального. И, самым закономерным образом, эта грядущая культурная ситуация ассоциируется у многих исследователей с сильным технопессимизмом, ведь обычно нам предвещают это:

▪️Культурная гомогенизация: ИИ будет воспроизводить и усиливать существующие тенденции, что может привести к уменьшению культурного разнообразия;

▪️Оверперсонализация: ИИ позволит создавать контент, полностью адаптированный под индивидуальные предпочтения пользователя, что может усилить эффект "информационных пузырей" (вспоминаем Алана Кирби с его концепцией цифрового «псевдо-аутизма»);

▪️Новое цифровое средневековье: «цифровой феодализм», ускоренное отчуждение от научного и технического знания, постсекулярное мышление и «заколдовывание мира», централизация власти и контроля, социальное расслоение;

▪️Экзистенциальные кризисы, проблема утраты смыслов, повсеместная ретромания, массовые депрессии и т.д.

Но, как завещал Gartner, каждая технология после прохождения пика завышенных ожиданий должна рано или поздно миновать дно разочарований, чтобы затем, наконец, выйти на плато продуктивности. Так вот, настоящее плато в случае с ИИ-контентом, видимо, будет достигнуто, когда все стадии по Кюблер-Росс (отрицание, гнев, торг, депрессия, «новое средневековье») будут пройдены, и наступит принятие.

Тогда, слегка перефразируя знаменитый тезис Николаса Негропонте из его доклада «Beyond Digital», о «пост-ИИ» культуре можно сказать следующее: подобно воздуху и питьевой воде, ИИ будут замечать только по его отсутствию, а не присутствию.

Или, как на днях Fiverr сказали в своем провокативном ролике:
«Guess what? Nobody and everybody cares about AI».

#future

И вновь немного актуального политического комментария. Делёз и Гваттари («Анти_Эдип») о речи американского консерватора Такера Карлсона о Дональде Трампе как о «папочке, вернувшимся в семью»:

Если верно, что Эдип достигается определённым наложением или приложением, то он сам предполагает определённый тип либидинального инвестирования общественного поля, производства и формирования этого поля. Индивидуального Эдипа не существует точно так же, как и индивидуального фантазма. Эдип — это средство интеграции с группой: как в адаптивной форме его собственного воспроизводства, которая заставляет его переходить от одного поколения к другому, так и в его неадаптивных невротических застоях, которые блокируют желание в правильно выстроенных тупиках.

... Следовательно, существует сегрегационное использование конъюнктивных синтезов в бессознательном, которое не совпадает с разделением классов, хотя оно и может стать несравненным оружием в руках господствующего класса — именно оно задаёт ощущение, что «хорошо быть из наших», входить в высшую расу, которой грозят внешние враги. Таковы маленькая белая дочь пионеров, ирландец-протестант, который вспоминает о победе своих предков, фашист, проповедующий расу господ. Эдип зависит от подобного националистического, религиозного, расистского чувства, а не наоборот; не отец проецируется в начальника, а начальник прилагается к отцу — для того, чтобы нам сказать: то ли «ты не превзойдёшь своего отца», то ли «ты превзойдёшь его, когда отправишься к праотцам». Лакан показал глубокую связь Эдипа с сегрегацией. Но не в том смысле, что сегрегация является следствием Эдипа, внутренне присущим для братства братьев после смерти отца.

Напротив, сегрегационное использование является условием Эдипа в той мере, в какой общественное поле накладывается на семейную связь лишь при условии предположения безмерного архаизма, воплощения расы в личности и в духе — «да, я из ваших...».

Один из моих любимых фильмов — акселерационистская дилогия «Адреналин» (Crank), снятая экспериментаторами Марком Невелдайном и Брайаном Тейлором. Под стать герою Джейсона Стэтэма, пульсирующего между гримасой насилия и конвульсиями эроса, Адреналин балансирует на грани трэша и авангарда, напоминая ранние дожелезночеловечные короткометражки Синъи Цукамото, рваный монтаж которого, перенарезающий время, пространство и отношения между телами актёров, взят этой парочкой на всеобъемлющее вооружение.

В первой части «Адреналина» мифиози вводят в тело Чева Челиоса синтетический наркотик, который подавляет поток адреналина, замедляя работу сердца и в конечном итоге убивая жертву. Челиос звонит доктору мафии Майлзу, который говорит, что для того, чтобы выжить, Челиос должен поддерживать уровень адреналина через постоянное возбуждение и драки с другими гангстерами, публичный секс и приём опасных веществ, причем он не уверен, получится ли вылечить главного героя. Во втором фильме Чеву Челиосу противостоит китайская мафия, укравшая его почти неуязвимое сердце для босса мафии и заменившая его на искусственное, требующее регулярные удары током для биения.

«Crank» это дилогия про скорость, трансгуманистическое ускорение, кибернигилизм и жажду жизни вопреки тотализирующим институтам криминала, капитала и медицинских биотехнологий, которые превращают один людей в полубогов (как мой любимый молодящийся Брайан Джонсон), а других в ресурс для продления жизни этих полубогов. В «Адреналине» Стэтэм ведёт борьбу не только против гангстеров, но и против всего капиталистического реализма эпохи Буша — где кислотный коммунизм Марка Фишера дал слабину и ушёл в рейверское будущее, амфетаминовый боевик Невелдайна и Тейлора показывает нам альтернативное ландианское настоящее, полное насилия, в котором не жажда аннигиляции, но ускорение к жизни даёт мотивацию существовать даже когда все шансы на успех потеряны, а власть предержащие управляют не только потоками капитала, но и потоками тел, органов, витальности. Тело-без-органов Стэтэма полно надежды на будущее, особенно во второй части дилогии, где Чев Челиос становится настоящим киборгом с синтетическим сердцем, получающим жизнь и кайф от электрических разрядов, дизъюнктивно разделяет мир до- и после- биотехнологического поворота, где бег, эрос и сопротивление становится смыслом жизни даже когда казалось бы надежды нет.

Один из самых лучших и экспериментальных боевиков, который вы когда-либо увидите, где смысл, кадры и общая кинематографическая составляющая постоянно разрушаются и перестраиваются по своему психотическому образу и подобию, порой переходя в разрушительный религиозный экстаз, где смерть это лишь начало жизни.

Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан.

Когда-то давно, ещё до чатаГПТ, Пол Мейсон написал книгу о посткапитализме, а экономист Майкл Робертс, в свою очередь, написал три критические заметки о роботах, будущем работы и искусственном интеллекте в дополнение к своей рецензии на книгу. Приводим здесь третью часть.

Но я утверждал, что, прежде чем будет достигнуто это состояние «сингулярности» (как его называют), капитализм как система разрушится. «Мы никогда не достигнем роботизированного общества, мы никогда не окажемся в обществе без работы — не при капитализме. Кризисы и социальные взрывы будут вмешиваться в историю задолго до этого, … при капитализме накопление прекратится, прежде чем всё захватят роботы, поскольку рентабельность исчезнет под тяжестью «капиталозависимости».

В этой третьей статье я хочу рассмотреть, насколько вероятно то, что очень умные роботы захватят мир труда (возможно, и мир вообще) в ближайшем будущем. Я полагаю, что, несмотря на оптимизм по поводу ИИ и роботов-водителей, этого не произойдёт в ближайшее время.

Позвольте мне подвести итог моих постов о роботах и искусственном интеллекте.

Новые технологии роботов и искусственного интеллекта быстро развивается. Как и всей технике при капитализме, им сопутствует «капиталозависимость», они заменят человеческий труд. Но при капитализме, капиталозависимость используется для снижения затрат и повышения прибыли, а не для удовлетворения потребностей людей.

Роботы и искусственный интеллект будут усиливать противоречия при капитализме между стремлением капиталистов поднять производительность труда за счёт «механизации» (роботов) и тенденцией к понижению прибыльности инвестиций. Это наиболее важный закон Маркса в политической экономии — и он становится ещё более актуальным в мире роботов. В самом деле, самым большим препятствием к миру сверхизобилия является сам капитал. Однако прежде чем мы достигнем «сингулярности» (если мы когда-нибудь её вообще достигнем) и человеческий труд полностью исчезнет, капитализм испытает ряд всё более глубоких техногенных экономических кризисов.

Робототехника приведёт к исчезновению многих существующих сейчас рабочих мест (и создаст некоторые новые) и уже это делает. Но сингулярность и мир роботов ещё далеки от нас. Причина этого состоит в том, что технология ИИ направляется капиталом не в наиболее продуктивные, а в наиболее прибыльные области (что не одно и то же). И затраты на «контролирующих» роботов будут увеличиваться. Общество сверхизобилия, в котором человеческий труд сведён к минимуму, а бедность искоренена, не появится, если частная собственность на средства производства (капиталистическая олигархия) не будет заменена на общую (демократический социализм). Это выбор между утопией и антиутопией.

Наш любимый подкаст Acid Horizon взял интервью у Юка Хуэя о его новой книжке «Machine and Sovereignty»

Что такое «планетарное мышление» сегодня? Утверждая, что срочно необходим новый подход, Юк Хуэй разрабатывает ориентированный на будущее способ политического мышления, который охватывает беспрецедентные глобальные вызовы, с которыми мы сталкиваемся: рост искусственного интеллекта, экологический кризис и обострение геополитических конфликтов. Хуэй раскрывает пределы государства и размышляет о новой теоретической матрице, основанной на взаимосвязанных понятиях биоразнообразия, нооразнообразия и техноразнообразия.

Утверждая, что мы стоим перед границей современности, эсхатологического взгляда на историю, глобализации и человека, Хуэй разрабатывает необходимые новые эпистемологические и технологические рамки для понимания и преодоления кризисов нашего настоящего и будущего.

Новый блестящий текст о последней книге лекций Марка Фишера (вернее о том, почему культ вокруг его фигуры – это проблема) от Вани Неткачева.

Из чего складывался персональный теоретический проект Фишера и почему «капиталистический реализм» превратился в мем. Подобной критики на русском я давно не читала.

«Марк Фишер остается, прежде всего, культурным критиком — и потому, как кажется, наиболее сильны его критические тексты. Например, сборник «Призраки моей жизни» (2014) или же его легендарный блог k-punk. Произведения поп-культуры Фишер трактует как симптом, прочитывая через них, как сквозь линзу, сегодняшнюю социальную действительность. Но стоит его текстам оторваться от конкретного повода — переместившись из области критики в область теории, — как они превращаются в карикатурный пересказ любимой теории автора.

И в «Последних лекциях», и в «Кислотном коммунизме» от Фишера только — его фирменное чувство безысходности: одновременно и продуктивное, и смешное. Теории Джеймисона, Деррида, Делеза и Гваттари, которых он пересказывает, — местами мрачные, но никогда не безысходные»

Скончался нефилософ Франсуа Ларюэль, набирающий популярность в России и мире, наследие которого в последние несколько лет активно переводили и о котором делали целые выпуски журналов.

Изучение скончавшегося философа, который жил долго, рекомендуем начать вот с этой статьи Рэя Брассье, в которой излагаются фундаментальные концепции Ларюэля, ключевые положения аксиоматического мышления не-философа и роль не-философской практики как таковой.

Наследием умершего сегодня Франсуа Ларюэля, кроме текстов о нефилософии и повороте к имманентистскому (альтер)гуманизму, можно считать и работы по машинной онтологии, по крайней мере «Home ex Machina» (на прикольном сайте по фрактальной онтологии), где Ларюэль пишет о эпохах власти или техно-политических способах производства человека.

Эту предельную эпоху власти трудно отнести к будущему, поскольку она собирает воедино жестокость и бесчеловечность прошлого, чтобы придать им превосходящую способность überhumanity, которая вместо этого является эпохой становления как таковой, и ее следует назвать Cratesis universalis, растворением всех средних форм власти — фашизма и расизма, среди прочих, — но таким, которое восстанавливает растворением высшую форму универсального владычества. Именно она содержит виртуальность биополитического гения, который откажется от своих нынешних техноэкономических и капиталистических форм, чтобы стать настоящей инженерией господства, которая в конечном итоге найдет свою способность и свое правление в себе самой. Таким образом, она сохранит природу начинания, которое само по себе является доминирующим, то есть порочным и цикличным.

Вне всякой «этической» и юридической критики, которая вновь противопоставит ей новую универсальность, то есть универсальность человека как субъекта права (такой субъект с самого начала подчинен определенным прошлым историческим формам технополитики), недостаточность био-техники будет сконцентрирована в ее порочной природе и примате воспроизводства, который она не смогла преодолеть. Это скорее недостаточность самой ее позитивности, чем ее отсутствие. Ибо в высшем расизме, который он стремится продвигать, нет ни права, ни справедливости в том виде, в каком они всегда существовали в истории, поскольку этот расизм трансвалютирует и ему нельзя противостоять, как полагают современники, не снабдив его дополнительным оружием. Это порок и извращение господства, которое больше не может быть оправдано, кроме как перед самим собой, господства как causa sui и как имманентного поля истории. Их больше нельзя воспринять и понять (или оправдать) иначе, чем с «точки зрения», определяющей иную сущность, нежели внутриисторическое право и убер-индустриальное право высшей формы человека и техно-юридики. Меньшинства, которые больше не определяются как объект био-техники или изобретательности — ловкости (Schicksal-destiny) - государства, могли бы в конечном счете преодолеть био-политический паралеллизм и вычесть жизнь, ее vivance или viviality, из этой натуралистическо-политической смеси жизни и силы, называемой витальностью, которая является сердцем, возможно неразрушимым, расизма.