Один из самых известных симондоновских монологов на Ютубе, посвящённый техническому объекту как таковому, отрывок из «Entretien sur la mécanologie» (1970)

Для тех, кто понимает по-французски: фильм «Симондон в пустыне», в котором различные философы, учёные, (до)историки «от Лечче до Бреста, от ЦЕРНа в Женеве до доисторических пещер Мас-д'Азиль, от Коллеж де Франс до мельниц Фландрии» рассказывают как встреча с Симондоном изменила их жизненный путь.

Вообще синематография раннего Синъи Цукамото изобилует трансгрессивным акселерирующимся жестоким насилием, но, это не просто насилие ради шока или эстетического бравирования. Цукамото говорил, что

Я пытался снять эротический фильм в жанре научной фантастики, выразить эротизм через железо. [...] Когда город становится разрастается, кажется, что люди эволюционируют, теряют связь со своим телом, становятся практически невоплощенными, живут только своим мозгом. Меня интересует то, как мы учимся выживать в городе. Временами я нахожу прекрасным размышлять о разрушении. Странно. Часть меня любит такой город, как Токио, но другая часть с удовольствием уничтожить его.

Цукамото прославился как один из самых экспериментальных независимых режиссёров Японии, начиная с работ в жанре партизанского анархистского кино, до крупных сюрреалистических исследований насилия и тела как в «Тэцуо», так и в «Токийском кулаке», «Балете пуль» и эпизодической роли в «Убийце Ичи» Такаси Миике. Его стиль — дикая смесь машинных трансгрессий человека, общества и технологий и индустриального шумового панка.

В книге «Tokyo Cyberpunk: Posthumanism in Japanese Visual Culture» Стивен Браун читает Цукамото ризоматически, находя отсылки на рождения робота в «Метрополисе» (1927), на тревожный сюрреализм
в «Андалусского пса» (1929), машинные города итальянских футуристов и биомеханического искусства Г. Р. Гигера (1940-) до постчеловеческих мутаций и эроса в фильмах «Матанго» (1963), «Муха» (1986) и «Видеодром
(1983). «Тэцуо» интересен тем, что он, как и «Эксперименты Лэйн», происходит не после конца света, великой войны и тп, а существует в настоящем, в «процессе разрушения ещё существующих городов» на отходах и одновременно острие постиндустриальной цивилизации, где тела естественные и искусственные находят общий язык, пройдя через насилие и принятие.

Сложно игнорировать и дрель-фаллос и спайку фетишиста и протагониста и не полагать, что «Тэцуо» деконструирует сущностное отождествление мужественности с фаллическим доминированием и насилием, показывая слияние плоти и металла как насильственный либидинальный захват тела машинным эросом.

Производство желания, машинный эрос, имеет и аффирмативную составляющую. Когда Лиотар в «Либидинальной экономике» пишет, что «проблема капитала состоит в том, чтобы определить, как желание, будучи утверждающей силой, становится запасом и институтом», нужно понимать, что он яростно набрасывается на экономику мысли, концептуализированную как либидинальный процесс, который в корне искажается, попадая под пристальное внимание политической теории. Разрывая в делезианском духе статичные координаты политико-либидинального компаса, Лиотар уравновешивает элементы оппозиции, в которой центральную роль играет само движение между полярностями, интенсивность мысли и производство желания. Поэтому не существует различия между капиталом и его противоположностью: «Не существует внешней точки отсчёта, какой бы имманентной она ни была, из которой всегда можно чётко различить то, что принадлежит капиталу, и то, что принадлежит ниспровержению».

А поскольку такой точки нет, то и «уход в лес» или прочтение «Тэцуо» как фильма о «вреде и опасности технологий и страхе японского общества перед ними» бессмыслен — бегство от капиталистической тотальности невозможно, и можно двигаться только вперёд, к разрушению её аппаратов подавления, к машинам освобождения верхом на хорошо смазанной амальгаме танка и секс-машины из финала фильма, к завоеванию мира с помощью великой любви.

В книге-антологии «Deleuze, Guattari and the Schizoanalysis of Post-Neoliberalism» делёзо-гваттарианская философия предлагает идеи для оценки пост-неолиберальной эпохи. В ней представлены эссе, описывающие и критикующие десятилетия неолиберальной гегемонии (которая вроде как кончается, а вроде как нет), которые диагностируют современное и будущее состояние сопротивления: антропоцен, радикальная экология, технократический трансгуманизм и тп.

Работая наряду с другими формами исследования пост-неолиберальной эпохи, книга предлагает новое сочетание этики и делёзо-гваттарианской философии для понимания этой эпохи. Авторы утверждают, что современная критика неолиберализма игнорирует определяющую роль колониализма и акселерирующуюся угрозу климатической катастрофы. Они подчёркивают шаткость нашего планетарного существования и предлагают новые формы исследования делезо-гваттарианского становления. Помимо прочего в книге «Делез, Гваттари и шизоанализ постнеолиберализма» рассматриваются новые формы капиталистического производства: общества, построенные на истощении желания и ресурсов, усиливающаяся цифровая власть, образование, агролесоводство, а также литературные тексты, характеризующие постнеолиберальную эпоху. Наряду с этими критическими позициями, в книге рассматривается и определённый этический фреймворк, который бросает вызов диалектическому разделению в неолиберальной критике, перерисовывает антагонизмы, недовольства и напряженности нынешнего постнеолиберального становления.

Подкаст на Machinic Unconscious Happy Hour про свежевышедший c/acc хит от издательства Urbanomic «Cute Acсelerationism» от автор_ок Эми Айрленд и Майи Кроник

«Пройдя по касательной через естественный и неестественный отбор, беглую сверхнормализацию, коллективную самотрансформацию Cute, гиперстационарные культуры сёдзё и отаку, дэнпа и 2D-любви, а также милые субмиры эгё и мэн, моэ и флэтмаксинга, кэтбоев и яиц догона, бобблов и жвачек, вор-машин и частичных объектов, BwOs и UwUs... сжимаясь, обжимаясь, сжимаясь и сжимаясь на пути к горизонту событий Cute, надевая кошачьи ушки и пуская пузыри на ходу, в этом несвоевременном философском обострении вездесущего явления, поддавшись самой сквишной демонической одержимости, как никогда, две подружки отправляются на поиски трансцендентальной формы Cute, только чтобы понять, что, хотя она и вокруг нас, мы еще не знаем, на что способна Cute.

Серьезно поверхностная и озадачивающе последовательная, наполовину эрудированный философский трактат, наполовину дариакоровый мэшап, стопроцентная cutagion, эта компактная маленькая текстовая машина - расплавление и сияние, а также закрученная дань уважения "Тысяче плато" Делеза и Гваттари. Добро пожаловать в kawaiizome: ничто не милое не выйдет из ближайшего будущего, а милые очень скоро перестанут быть даже отдалённо похожими на людей».

А вообще про разные типа акселерационизмов, как мемные, так и не очень, хорошо расписал наш любимый (пост)ироничный блогер Jreg:

Accelerationism accelerationism is when you accelerate accelerationism to apply accelerationism to accelerationism

Семиотика демонов в «Человеке-бензопиле» гласит, что чем страшнее имя-знак демона, тем он сильнее, поэтому сила того или иного демона не зависит строго от его или её способностей — их силы детерриторизированы в машинном бессознательном, в генеалогии материалов и феноменов, воплощением и/или становлением которых является тот или иной демон: кровь, металл, пули, частички которых ищут главные герои, и которые находятся в телах-знаках демонов.

Вспомним «Трактат о номадологии»: металл соприроден всей материи, а вся материя — металлургии, не всё является металлом, но металл присутствует повсюду. Машинный филум является металлургическим или, по крайней мере, имеет металлическую природу. То есть оно как катализатор вмешивается в реальность, вызывает эффекты, приводит к столкновениям, которые без него не произошли бы, но при этом он не расходуется и не изменяется окончательно в ходе этих взаимодействий, так что он может продолжать вызывать эффекты в других местах — что и делают пули демона оружия в манге и аниме. Мануэль Деланда пишет, что мы можем представить нашу планету до появления на её поверхности живых существ как населённую металлическими частицами, которые катализировали реакции по мере их протекания через Землю, в некотором смысле позволяя планете «исследовать» пространство возможных химических комбинаций, то есть давая планете вслепую прощупывать своё пространство, в конце концов натыкаясь на прото-живые существа, которые, были аутокаталитическими протометаболистическими петлями материалов.

Концепция «машинного филума» была создана в попытке представить генезис формы (в геологических, биологических и культурных структурах) как связанный исключительно с имманентными возможностями потоков материи-энергии-информации, а не с каким-либо трансцендентным фактором (например, гилеморфической схемой). При наличии нескольких стабильных состояний, образуются различные флуктуации интенсивностей, подталкивающих систему с одного пути на другой, рекомбинируя демонические мутации и подключения людей и одержимых к тому или иному демону, создавая, следуя Делёзу и Гваттари, новые линии технологических объектов: эмерджентные сингулярности, ярким примером которой служит главный герой, Дэндзи, не демон, но и не человек, выпадающий как из образа типичного героя сэйнэна, так и из типичной для мира манги и аниме номенклатуры работы с техникой. Совершив спайку с демоном-бензопилой, Дэндзи послужил аттрактором новой эмерджентной технической сингулярности, новые линии общения и кооперации с техникой.

Возможно, демоны в «Человеке-бензопиле» — это петли обратной связи машинного филума, генеалогии материалов и страхов. А если учесть, что демон-оружие возник из буквально из гиперверия — его существованию предшествовало кодирование страха человечества перед оружием, то такая гипотеза становится ещё более интересной.

Что именно критикует критика технологий? Вроде бы ответ содержится в самом вопросе, но не спешите. В своей недавней статье теоретик медиа Ранджод Сингх Дхаливал доказывает: от того, как исследователи на него отвечают, напрямую зависит политическое измерение их работы.

Чтобы понять, что он имеет в виду, нужно распаковать само понятие технологии. С этимологической точки зрения у этого слова два корня, оба из древнегреческого: τέχνη (техне) — это «ремесло», «искусство» или «умение»; а λόγος (логос) — это «смысл», но в данном «изучение». Технология уже заключает в себе критическую дистанцию: это изучение ремесла, или искусства, или практических навыков.

Похоже, это понятие всегда было сложносоставным: одновременно и многозначным, и предполагающим неочевидные отношения между элементами значения. А сегодня все только усложнилось. Как показал историк Лео Маркс, в одном слове техника спуталась с экономикой и политикой.

Например, цифровые технологии: с одной стороны, это просто хардвер, полупроводники, аккумуляторы и экраны. А с другой — это еще и заводские инфраструктуры, которые эти составляющие производят, и даже минералы, из которых они состоят. А еще у цифры есть и символическое измерение: компьютеры манипулируют символами и числами, и, в этом смысле, имеют литературное измерение. Наконец, технологии — это и то, как мы их используем: вокруг себя они формируют технокультуры.

Долгое время, как отмечает Дхаливал, критика технологий оставалась на уровне критики технотекстов — то есть как раз их символического измерения. Для этого использовался инструментарий литературной критики. Так устроена критика интерфейсов Александра Гэллоуэя, или, например, прочтение софта как идеологии у Венди Чан. И даже, казалось бы, насквозь материальная медиа-археология Киттлера. Как пишет Дхаливал, даже если теоретики начинали с материального уровня, то все равно в итоге оказывались на уровне знаков.

Новый поворот в критике технологий наметился к началу 2020-х. Исследователи стали выходить за рамки привычного анализа текстов — и освоили кроссдисциплинарную перспективу. Этот тренд воплощают три сборника, которые анализирует автор — «Ваш компьютер в огне» (2021), «Технопрекарность» (2020) и «Неопределенные архивы» (2021). Но когда исследователи пишут одновременно обо всем и для всех, то неизбежно встает вопрос: так что же конкретно не так с технологиями? И почему они зачастую усугубляют социальные проблемы?

Критика технологий отвечает на этот вопрос то ли слишком конкретно, то ли слишком абстрактно. Виноваты либо конкретные люди (Марк Цукерберг или Илон Маск), либо «система» в целом. Вместо этого, уверен Дхаливал, теоретикам стоит исследовать жанр дизайн-челленджей для тех, кто разрабатывает технику. Ведь технические артефакты — это физическое решение для конкретного социального запроса.

Такая исследовательская программа приводит ученых на территорию современного искусства и спекулятивного дизайна. К примеру, исследовательская группа Forensic Architecture проводит высокотехнологичные расследования государственных преступлений. (А если вы о них не слышали, то вот наш текст о расследовательской эстетике.)

Один из моих любимых японских режиссёров - Ёсиаки Кавадзири - известный своим сплавом киберпанка, насилия, телесных трансгрессий аналогового бодихоррора в аниме, в сборнике Neo-Tokyo снял, наверное, самое мою любимое надрывное ландианское акселерационистское аниме The Running Man.

Главный герой, гонщик на лентовидной трассе, ради победы не только над соперниками, но и над самой скоростью, врубает на овердрайв не только свою машину-авто, но и своё тело-машину: как техническое, так и биологическое тела этого сверхъобъекта наливаются кровью и искрами, корпус, фары, рот, уши, глаза сливаются в предсмертной агонии, преодолевая не только барьеры звука и призраков прошлого, но самой вирулентной амальгамы настоящего. Оьбятые пламенем и кровью, кусками стекла, взвинчивая плоть в сталь, человеко-машинный ассамбляж превосходит саму скорость и достигает победы, но ценой собственной смерти. "Тэцуо, железный человек" на максималках.

Также на это аниме вышел клип тоже мною любимого электронного дарк-вейв музыканта Lorn, чья Sega Sunset идеально подходит для репрезентации жажды аннигиляции акселерационистского гонщика.

К сожалению, многие технобро и в принципе капиталисты от мира технологий представляют себе полную автоматизацию как-то вот так, как нео-капитализм со все ещё существующими рабочими, но только эти рабочие будут теперь в роли безропотных роботов, которые не сделают забастовку, не отвоюют свои права и которых легко запрограммировать извлекать прибавочную стоимость ещё сотни и сотни лет.

Маркс писал, что машина в руках капитала становится объективным и систематически применяемым средством для того, чтобы выжать больше труда в течение данного времени. В «Борьбе между рабочим и машиной» он указывает, что:

«Однако машина действует не только как могущественный конкурент, постоянно готовый сделать наёмного рабочего «избыточным». Она громогласно и преднамеренно прокламируется и используется капиталом как враждебная рабочему сила. Она становится самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек и т. д., направленных против самодержавия капитала. По Гаскеллу, паровая машина с самого начала сделалась антагонистом «человеческой силы» и дала капиталистам возможность разбивать растущие притязания рабочих, которые угрожали кризисом зарождающейся фабричной системе. Можно было бы написать целую историю таких изобретений с 1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала против возмущений рабочих. Прежде всего мы напомним об автоматической мюль-машине, потому что она открывает новую эпоху автоматической системы».

Поэтому эгалитарному акселерационизму такая автоматизация, где машина заменяет, а не дополняет человеческий труд, чужда и опасна. Нужно не конкурировать с машинами, а кооперироваться с ними за рамками труда и капитала.

В журнале E-Flux вышла статья Тревора Паглена «Society of the Psyop Part 2: AI, Mind Control, and Magic», в которой исследуется дигитальная культура новых медиа и отношения между алгоритмами, людьми и технологиями.

Генеративный ИИ, Adtech, рекомендательные алгоритмы, экономика вовлеченности, персонализированный поиск и машинное обучение открывают новые отношения между людьми и медиа. Теперь картинки смотрят на нас, а мы смотрим на них, вызывая обратную связь и развиваясь. Мы вошли в многогранную, целевую визуальную культуру, которая показывает нам то, что, по её мнению, мы хотим видеть, измеряет наши реакции, а затем трансформируется, чтобы оптимизировать реакции и действия, которые она хочет. Новые формы медиа подталкивают и убеждают, модулируют и манипулируют, формируя мировоззрение и действия, чтобы заставить нас поверить в то, во что они хотят, чтобы мы верили, и извлекать ценность и оказывать влияние.

Как мы сюда попали? Это трехчастное эссе прослеживает краткую историю медиа, технологий и методов, которые используют гибкость восприятия, извлекая выгоду из особенностей человеческого мозга для формирования реальности. Это история о создании галлюцинаций и о том, что при определенных условиях галлюцинация и реальность могут стать одним целым.

От краха доткомов до господства платформ: как данные стали новой валютой [1/2]

В конце 1990-х годов интернет вошёл в фазу своего бурного развития. Как несложно догадаться, такая потенциально серьёзная технология вызвала огромный интерес у частных инвесторов, и предприятия, хотя бы на бумаге связанные с интернетом, получали значительные финансовые инвестиции, не имея реального дохода или проверенной бизнес-модели, тем самым надувая огромный финансовый пузырь (внутри которого зачастую не было ничего, кроме ожиданий самих инвесторов). Итак, стремительное развитие такой прорывной для своего времени технологии, как интернет, породил излишний оптимизм инвесторов, а компании, занимающиеся интернетом, выпускали акции, которые из за повышенного спроса у инвесторов постоянно росли в цене. Ожидания от будущих прибылей же превосходили реальную доходность, и когда становилось ясно, что компании не способны оправдать высокие финансовые ожидания, инвесторы распродавали свои акции, вызывая падение цены активов, за которым следовало ещё большая паника. Инвесторы в спешке выводили свои финансы из активов, создавая явление, которое принято называть "эффектом домино" - цены падали, а инвесторы, не желая упустить свою прибыль, массово распродавали акции, обваливая их до той цены, по которым они покупались изначально, и даже ниже. Так, например акции Yahoo в 1998 году находились на пике своей популярности, достигая цены в 118 долларов за акцию, и уже в конце 2001 года цены акций Yahoo упали более чем на 90%, достигнув примерно 8-10 долларов на акцию. Этому событию предшествовал резкий рост и отчетности компаний, где не было замечено реальной высокой прибыли, а значит, ожидания инвесторов не были оправданы.

Таким образом, крах доткомов предрёк серьёзные изменения для мирового капитализма. В последующие годы формируется то, что Срничек характеризует как "капитализм платформ" - специфическое для информационного общества явление, где "сырьём" для экономического развития являются данные/информация [A Hacker Manifesto, 2004. M. Wark]. Например, Amazon собирает огромные объемы данных о своих пользователях: какие товары они просматривают, что покупают, какие отзывы оставляют, сколько времени проводят на сайте и как реагируют на различные рекламные предложения. Эти данные анализируются с использованием алгоритмов машинного обучения, что позволяет компании лучше понимать предпочтения клиентов и предсказывать их поведение. Понимая необходимость в обладании информацией формируются и "платформы"; они создают инфраструктуру, которая позволяет другим взаимодействовать, обмениваться товарами и услугами, но при этом сами платформы получают основную выгоду от этого процесса. Капитализм платформ базируется на фундаментальной идее: использование данных для создания экосистемы, в которой сама платформа контролирует взаимодействие между пользователями, поставщиками услуг и продуктами. Это значит, что платформы не просто предоставляют услуги, но и становятся посредниками, которые извлекают основную выгоду из всех взаимодействий.

На фоне этого кризиса стал очевиден сдвиг в сторону бережливого бизнеса, который, в отличие от крупных индустриальных гигантов прошлого, фокусируется на максимальной эффективности при минимальных затратах. В сочетании с цифровизацией этот новый тип бизнеса становится более гибким и динамичным. Платформы, такие как Uber или Airbnb, воплощают эту модель: они не владеют значительными материальными активами, как традиционные корпорации, но используют цифровые инструменты и данные для координации услуг и взаимодействия с пользователями. Вместо того чтобы вкладывать капитал в производственные мощности, они делают ставку на данные, сетевые эффекты и алгоритмы, которые позволяют оптимизировать работу и минимизировать затраты. Ключевое преимущество платформ, перед традиционными бизнес-моделями, как отмечает Срничек, — состоит в том, что они располагаются между пользователями и создают площадку для взаимодействия. Это даёт платформам привилегированный доступ к данным и возможность контролировать каждый этап взаимодействия.

В последние пару месяцев, выкраивая небольшое количество сил и времени из ежедневных забот, я часто обращался к блогу Д.Дэвиса и еще раз к наследию Стеффорда Бира.

Дэн довольно часто пишет посты на темы очень близкие этому каналу, но два конкретных сильно выделились среди остальных в моих глазах:
1) Заметка о "Founder mode" -- в середине лета в узких кргуах стартаперов из кремниевой долины прогремели дискуссии о заметке Пола Грэхэма, посвященной собственно Founder mode: организационным методам управления небольшими технолгическими компаниями и подводным камням, которые встречаются на этом пути. Пол, проталкивая с протестантской прытью идею об исключительности "фаундеров", убеждает читателя в необходимости некого микроменеджмента: даже наняв хороших специалистов, руководителю часто надо врубаться в конкретику и менять структуру на ходу. Plot twist? Скорее всего он прав, но не в форме, а содержании (и вероятнее всего сам этого не понимает). Дэн, комментируя эти дискуссии, ссылается на "Глоссарий кибернетика" и определение "алгедонических сигналов", которые обладают высокой ценностью для системы, но при этом низкой частотой, и, вероятно, отправляются с уровней конкретных на абстрактные для реорганизации системы. Как пример: вы работаете в R&D офисе большой компании, раз в какое-то время к вам в командировку приезжает руководитель направления из головного офиса, чьи задачи кроме прямых могут включать в себя абсорбирование происходящего в офисе и ловля важных сигналов вроде "джун заметил что-то странное в процессе работы" напрямую. Дэн говорит, что "Режим основателя компании" это скорее функция в составе системы, и речь в ней идет не о микроменеджменте, а именно о реорганизации после фильтрования сигналов, и мне кажется, что с ним сложно не согласиться.
2) Заметка об "Интеллектуальной карцинизации": Дэн размышляет о кибернетических методах управления и том, как люди независимо друг от друга зачастую изобретают очень похожие элементы в организация, которые при этом имеют разные морфологию и происхождение (как крабы!). Наиболее интересный в посте один из последних абзацев, где Дэн спорит с Д.Грэбером -- тогда как последний считал появление "кредита" и "денег" инструментом, который короли придумали на менеджмента огромных репрессивных империй, Дэн считает, что любая достаточно сложная организация придет к такому же, просто с организацией того же масштаба монархи просто столкнулись первыми, и инструмент не несет в себе некого властного/государственного начала. Я в первую очередь рад здесь, что дискуссия на эту тему продолжается даже после смерти Грэбера, и, хоть тезисно я и согласен с Дэном, мне очень интересно какие формы организации существовали в Церкви на рубеже 8-12вв и как освободить деньги и кредит от рынков.

в начале 2010х в ряде стран Северной Африки и Ближнего Востока случилась Арабская Весна, которую многи также называли твиттер-революцией, так как многие протестующие использовали твиттер и другие соцсети для организации и мобилизации. Многие исслледователи позднее отмечали, что роль твиттера в этих протестах была сильно преувеличена. Однако миф о твиттер-революции помог закрепить за цифровыми платформами такой флёр демократических трансформаций, протеста и освобождения.

В 2022 году медиа-исследователь Марк Оуэн выпустил книгу Digital Authoritarianism in the Middle East, в которой он показывает, сейчас в регионе теже самые цифровые платформы играют клучевую роль в поддержании тираний и диктаторских режимов.

Манипуляцию и дезинформацию используют разные режимы региона, от Египта до Бахрейна, однако ведующую роль играет Саудовская Аравия, которую Оуэн называет цифровой сверхдержавой. СА использует соцсети и прочие современные каналы коммуникации для подавления любого несолгласия внутри страны, регионального влияния (прежде всего против Ирана и Турции, но и для оправдания собственного сближения с Израилем), и международного влияния (фейковые боты в европейских странах, поющие оды наследным принцам из СА и отрицающие нарушения прав человека в стране).

И да, в СА есть все, что есть в России, и может быть даже больше - фэйковые медиа и журналисты, освещение несуществующих событий, липовые эксперты, армии ботов и троллей, при полном остуствии оппозиционных медиа. Оуэн пищет, отсылая кстати к Померанцеву, что в СА медиа не репрезентируют, а создают реальность.

В случае СА локальный авторитаризм успешно встраивается в неолиберальную Западную медиа-систему, в которой дезинформация и манипуляция коммодифицировались, стали нормальными пиар услугами. Оуэн также прибавляет, что Западные страны-партнеры СА смотрят на медиа-режим в стране сквозь-пальцы, не говоря уже о том, лондонские пиар-наёмники мониторят соцсети и составляют списки критиков авторитарных режимов (стр 47-48).

+ тем же США или Британии выгодно отбеливание партнерских диктаторских режимов. Как пишет Оуэн, "Under the logic of neoliberalism, human rights violations are simply another barrier restricting the exchange of goods and services."

В общем, твиттер-революция превратилась в цифровой авторитаризм, и это видима какая-то общая тенденция. Если еще в начале 2010х распространение новых цифровых средств коммуникации рассматривалось с оптимизмом - как инструмент равенства, разнообразия и демократии - то сейчас кажется, что эффект получился обратный: новые иерархии, конформизм и цифровые диктаторы.

CEO OpenAI и Anthropic опубликовали эссе, в которых ожидают появления AGI в течение ближайших нескольких лет.

Некоторые важные вопросы, которые мало кто задает, но которые изменят жизнь каждого из нас (с возможными ответами):

— Что произойдет с рынком труда, если миллионы рабочих мест будут автоматизироваться каждый год? (Подсказка: различные формы базового дохода, основанные на универсальной цифровой идентификации)

— Что произойдет с чувством смысла у тех, кто не сможет поспевать за изменениями? (Подсказка: инновации в области психического здоровья о которых писал Дарио, AI-powered персонализированный коучинг и образование)

— Что произойдет с денежно-кредитной и фискальной политикой в сценарии быстрого роста продуктивности и падении дохода? (Подсказка: отрыв монетарной системы от рынка труда, технологическая дефляция, занятость и инфляция перестают быть ключевыми показателями)

— Что произойдет с природой Фирмы, если можно будет создать «один человек — одна компания с миллиардным оборотом»? (Подсказка: сети агентов заменят многие иерархические предприятия с избыточной рабочей силой и затратами на координацию)

— Что произойдет с финансовыми и другими рынками, если покупатели и продавцы станут более рациональными благодаря ИИ? (Подсказка: программируемый рынок, ранняя версия которого — это DeFi сегодня)

— Что произойдет с управлением и демократией, если ИИ сможет создавать огромное количество неотличимой пропаганды? (Подсказка: технодемократия на основе децентрализованной репутации и нетворк стейт)