В подкасте Machinic Unconscious Happy Hour вышел подкаст про моделирование рекурсивных и фрактальных структур аутопоэзиса, представленная Матураной, Урибе и Варелой, и анализируются эта модель и её следствия через призму понятий собственных форм (неподвижных точек) и тонкостей гёделевского кодирования. В подкасте и прикриплённой к нему статье рассматривается связь между аутопоэзисом и собственными формами с различных точек зрения и на различных примерах. Выдвигаются оригинальные философские размышления и обобщения по поводу различных выводов на конкретных примерах с целью внести вклад в единый способ понимания (формальных моделей) живых систем в контексте естественных наук, а также роль таких систем и формирование информации с точки зрения аналогов биологической конструкции.

Матурана и Варела указывают, что познание представляет собой сложный процесс формирования мира через взаимодействие между телом, мозгом и внешней средой, и которая основывается на концепции аутопоэзиса и принципе самовоспроизводства замкнутых (автономных) систем, функционирование которой основано на сохранении своей динамической организации. Для такой системы не существует внешней по отношении к нему среды, но существуют внутренние структурные осцилляции, вызываемые воздействиями среды и нарушающие её баланс, и компенсирующие их внутренние структурные изменения, конструирующие определённую модель мира. В попытке определении того, какое существо можно назвать живым, Матурана и Варела пишут, что:

«Каковы наши критерии? На протяжении длительной истории биологии таких критериев было предложено немало, но у каждого были какие-нибудь недостатки. Например, в качестве критерия предлагали использовать химический состав, способность к передвижению или размножению, или даже комби нацию этих свойств, т е тот или иной перечень характеристик. Но откуда мы знаем, что этот перечень полон? Например, если мы построили из железа и пластика машину, способную к самовоспроизведению: то следует ли считать ее живым существом?»

Когда смотришь, как европейские богатые домовладельцы с канала Eutopia строят «новый мир в оболочке старого» посредством даунсайзинга территории проживания, а также т.н. «автономии» от центрального отопления и электросистемы, задумываешься об идеологическом контексте анти-индустриальной эко-идеологии. Клеменс из Шварцвальда, помимо следования антисоциальной и крайне индивидуалистической практике «малых домов», где главной добродетелью считается не пост-дефицит, а аскеза, ещё и «living off the grid» (самой по себе довольно правой политико-экологической идеей), добился выхода из отопительной и электроснабженческой системы и не платит налоги — блажь недоступная большинству бедного населения любых стран, участвующих в капиталистическом производстве товарообмена и желания.

Ведь те же самые компании продают батареи и солнечные панели этому домовладельцу, которые к тому же совершенно не экологично производятся и в случае их поломки необходимо обращаться в крупные корпорации:

«Неудивительно, что компании с трудом справлялись с необходимым обслуживанием и ремонтом солнечных панелей в домах людей: обслуживание солнечных батарей на крышах обходится гораздо дороже в пересчёте на ватт, чем обслуживание коммунальных солнечных батарей, говорит Лю, аналитик Wood Mackenzie. Коммунальные солнечные установки обеспечивают такие относительно большие объёмы энергии, что в них заложена стоимость регулярных проверок и обслуживания, в то время как солнечные установки на крышах жилых домов часто устанавливаются, а затем о них практически забывают. Несмотря на это, одно из недавних исследований показало, что деградация солнечных проектов в коммунальном секторе происходит быстрее, чем прогнозировали аналитики, то есть они производят меньше солнечной энергии, чем предполагалось.

То же самое, вероятно, происходит и на крышах домов, особенно если домовладельцы не видят, что происходит на их крыше и не грызут ли белки провода. Более того, отправлять грузовик для ремонта солнечных панелей на крыше дорого, потому что электрики пользуются большим спросом, а клиенты компании могут быть разбросаны по всему мегаполису, что требует от техников много времени на дорогу».

Мы уверены, что соларпанк-утопии — это не про индивидуальный эко-автономизм, а про выстраивание сетей коллективной солидарности, существование соразмерно потоку материи, симбиоз, а не аскеза. В этих линиях возможен союз нео-луддизма и левого акселерационизма, например в движении за деколонизацию искусственного интеллекта и в индигенных проектах про компьютингу и телекоммуникации с упором на коллективные традиции сообществ.

Феликс Гваттари. Монография о Р.А. (1965).

50-е. Гваттари, которому всего двадцать шесть, работает в La Borde, погружается в общие принципы институциональной психотерапии под руководством Жана Ури и активно посещает семинар Лакана. В это время он ведёт свой первый известный клинический случай: аббревиатура «Р.А.», упоминаемая в заголовке текста, отсылает к пациенту Гваттари — молодому человеку, страдавшему психозом с ярко выраженным негативизмом: он пресекает любые попытки заговорить с ним и втянуть себя в клинические активности с другими пациентами, тем самым стремясь к своего рода «кататонии».

Работая с этим случаем, молодой психиатр действительно подвергается сильному влиянию лакановской мысли — на тот момент он систематически посещает семинар по психозам — и активно пользуется психоаналитическим вокабуляром — концепция стадии зеркала и Схема L станут главными теоретическими инструментами для размышлений о состоянии Р. А. Однако уже в эти годы происходит достаточно явное дистанцирование мыслителя от психоаналитического дискурса, что верно, как минимум, для его ортодоксальной версии. Гваттари — ещё до знакомства с Делёзом — ставит под сомнение необходимость интерпретировать (спустя почти двадцать лет мы увидим этот мотив уже в Анти-Эдипе), проблематизирует условности психоаналитического сеттинга (одномерная коммуникация с психотиком исключительно в пространстве психоаналитического кабинета) и стремится взаимодействовать с Р.А. во множестве пространств, подразумевающих различные установки в отношении пациента (что требует и многомерности переноса, теперь существующего не только в кабинете психоаналитика).

Хотя психоаналитический бэкграунд всё ещё играет важную роль в работе с Р.А. и другими пациентами, по тексту случая хорошо просматривается, что Пьер-Феликс работает с этим случаем психоза в куда более свободном и хаотичном стиле, скорее присущем институциональной психотерапии. Да, лакановские идеи помогут разговорить этого сложного пациента и преодолеть состояние непризнания, нарциссическую замкнутость на самом себе (a’ ~~~~~~> a), однако происходящее сдвигается с мертвой точки именно в тот момент, когда Гваттари в виде эксперимента приносит на сеанс «третьего», магнитофон (из-за чего публикуемый текст иногда называют «случаем Человека с магнитофоном»), составляющий важную часть их коллектива. В комплектации последнего и состоит роль Гваттари: он снабжает Р.А. самыми разными протезами, способствующими его субъективации как в кабинете, так и вне него. Магнитофон, блокнот, печатная машинка, камин и «Замок» Кафки станут вещами, образующими трансцендентальное поле Р. А. Концепция «машинного бессознательного» возникнет только спустя 20 лет, но уже в этот период Гваттари совсем не походит на аналитика, разгадывающего Erlebnis своего пациента, но скорее выступает в роли механика, стремящегося произвести. Произвести, а не отыскать давно забытое.

Приятного чтения.

https://syg.ma/@nikita-archipov/feliks-gvattari-monografiya-o-ra-1956

​​В день космонавтики советуем почитать «Грёзы о Земле и небе» 1895 года русского космиста и теоретика ракетной техники и космонавтики Константина Циолковского, в котором он продвигает идею о том, что человечество в конце концов колонизирует галактику Млечный Путь. В романе, в частности, описывается пояс астероидов вокруг Солнца, населённый колонистами с больших планет, которые преодолели гравитацию и превратились в новую, высокоразумную форму жизни. Близость к солнцу позволяет им контролировать силу его лучей и наслаждаться им по своему усмотрению. Для наиболее эффективного использования солнечной энергии эти постчеловеческие сообщества расщепляют планеты и превращают их в «ожерелья»", состоящие из колец, разбросанных в пространстве и вращающихся вокруг Солнца.

«Если энергии тяготения одного нашего Солнца должно хватить на сотни миллионов лет непрерывного лучеиспускания теперешней силы, то какова же энергия тяготения целого мира? Если бы все звезды одного нашего Млечного Пути слились воедино, то образовалась бы звезда, диаметром в 1000 диаметров Солнца; она заняла бы планетную систему почти до Юпитера; сила её света превосходила бы солнечный свет в миллион раз и горела бы она в миллиард раз долже Солнца. Энергия её тяготения или полного лучеиспускания превосходила бы энергию всех звёзд Млечного Пути в миллион раз. Но если принять во внимание, что давление внутри этой гигантской звезды в 1.000.000 раз более, чем в массе Солнца, то числа, данные нами для выражения полной энергии Млечного Пути, при спадении его в одну массу, бледнеют и становятся совершенно незаметными, в сравнении с истинными числами этой энергии, нам неизвестными.

Энергия Вселенной во всяком случае беспредельна; ей нет конца, как и самой Вселенной».

​​На русском вышла книга Юка Хуэя «Искусство и космотехника».

Книга охватывает греческую трагедию, немецкий идеализм, китайскую пейзажную живопись и историю философии в Китае. Хуэй призывает серьёзно отнестись к идее стабилизирующей роли технической деятельности в мире политических и технологических потрясений. Хуэй признает различие культурных перспектив, которые могут повлиять на наш подход к технической деятельности. Поскольку каждая культура имеет свою собственную космологию, на которую влияет её география и воображение, Хуэй предлагает космотехнику как способ осмысления технологии и территории, который остаётся спекулятивным и неинструментальным, каким он был у Хайдеггера. Однако, в отличие от Хайдеггера, космотехника сопротивляется как универсализирующим тенденциям европейской традиции, так и очарованию синофутуристической фантазии.

Взаимодействие между искусством, философией и технологией, представленное Хайдеггером, является основным для книги Хуэя. Он пытается раскрыть спекулятивную значимость, которой может обладать искусство, в развитии экспериментальных форм философской и научной мысли. Художественный процесс, по мнению Хуэя, предполагает неинструментальную связь между деятельностью человека и миром природы. Отвергая футуристическую идею о «технологической сингулярности», достигнутой благодаря прогрессу в области машинного обучения и искусственного интеллекта, Хуэй утверждает, что творческий и неутилитарный взгляд на мир, открываемый искусством, даёт больше возможности для понимания технологий, которые нельзя свести к формам капиталистического получения прибыли.

В рамках конференции «Векторы» в Шанинке 20 апреля в 18:00 пройдет панельная программа «Machine-Human: Analogy’s (Unkept) Promise»

Дискуссия между профессорами и студентами SAS (Школы перспективных исследований ТюмГУ) о том, как кибернетическая аналогия человек-машине в попытке соединить человека и машину, игнорирует реальные различия между ними. Так, например, Девин Вангерт рассмотрит концепцию труда в контексте автоматизации и обсудит, как переформулирование труда как технической возможности технологий автоматизации может позволить ученым по-новому интерпретировать историю технологического развития при капитализме.

Приглашенные спикеры: Девин Вангерт, Ксинди Ли, Анастасия Волобуева. Модерирует встречу Сергей Кочкуров.

Сслыка на регистрацию.

​​Звук и контр-ностальгия 2/2

Сюрреалистическое наслаждение японского сити-попа — это не только музыка для ночных поездок по неоновому городу с токийскими ландшафтами на горизонте, но романтическая неокапиталистическая утопия корпоративных конгломератов, идеальной рекламы и ретрофутуристичных 80-х.

Интенсивный оптимизм будущего сити-попа на контрасте с неоновой меланхолией ядерного апокалипсиса Hotline Miami и синтвейва, популярного лет 10 назад, цепляет недостижимым в 2к24 ощущением утопического горизонта, который свойственен скорее эпохе ранних кибернетических экспериментов начала 90-х. Ошибочно считать, что футуризм прошлого это что-то сродни виниловым пластинкам по 7000 рублей за штуку и крафтовому пиву, так как все революционные движения искали вдохновение в утопических, лишь ретроспективно осознаваемых образах прошлого — отсюда и комиссары, и фаланстеры, и сандинисты, и сапатисты и тому подобные движения. Переиначить ретроспективные образы так, чтобы в них увидеть аффирмативный революционный потенциал, найти будущее-из-настоящего — вот задача прорывного производства желания, искусства, музыки и звука. Ведь они, так и визуальные образы, нагружены знаками, которые легко превратить в коды, жесты и аффекты, и сделать это из утопических артефактов, не консервированных своими эпохами, ведь «на самом деле» прошлого сити-попа и синтвейва никогда не существовало, это гиперверительные проекции из будущего. Будущего, которого ёще нет.

Гваттари считал, что культура Японии — это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке, по его словам, интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса. Токио XXI века с его моэ-культурой, каваии, роботизированным сервисом, идеальными туалетами и чистотой с одной стороны, и со стареющим населением, консервативными чиновниками, проблемной секс-работой (и культурой), экономической стагнацией уже, конечно, не та столица Азии, какой она была в 80-х, но идеально отражает противоречия современного капитализма, где инновации и де-эдипизация желания соседствуют с замедлением и срежетом территориальных и государственных машин.

Нео-луддизм и ИИ-акселерационизм: в этом видео рассказывается в чём нюансы этих явлений, когда всё это началось и почему в индустриальную эпоху автоматизация носила утопический характер, а с развитием всё более сложных систем носит уже анти-утопический и как оставаться техно-оптимистом в эпоху больших языковых моделей и логистической акселерации.

Первое мая для нас – это не только праздник рабочей солидарности, но и посттрудовой и антиотчуждающей деятельности, труда нечеловеческого и надежда на лучший мир.

И очень кстати сегодня будет статья на сигме киберфеминистки Аллы Митрофановой о посттруде и труде заботы:

«Самоорганизацию, активизм и культурный труд невозможно разделить в периоды перехода от одной социокультурной модели к другой. Этот переход многоуровневый, он требует обновления этики, новых культурных кодов, переизобретения социальных институтов. Устаревшая модель работает на вытеснение внешних ей агентов и охраняет неприступность своих институтов. Дэвид Гребер в книге «Бредовая работа» делит весь наемный труд на две основные категории. Первая категория включает бредовую работу, подразумевающую менеджериальный феодализм, когда небольшая группа, сконцентрировавшая все финансовые ресурсы, нанимает обслуживающих сотрудников с высокой оплатой для придания своей власти статусности и убедительности, а также для контроля, унижения и блокирования инициатив исключенных людей».

А также делимся подборкой книг издательства Verso о пересечении труда, технологий и радикального будущего.

5 мая - день рождения одного из главных теоретиков (пост)современности, акселерационизма и трудовой теории стоимости Карла Маркса.

Во «Фрагменте о машинах», в Маркс воображает экономику, где главная роль машин — производить, а главная роль людей — надзирать за ними. В такой экономике главной производительной силой будет информация. Производительная сила автоматизированного ткацкого станка, телеграфа или парового локомотива не зависела от количества труда, затраченного на их производство. Она зависела от состояния знаний в обществе. Организация и знания вносили больший вклад в производительную силу, чем работа по изготовлению машин и управлению ими.

В честь дня рождения Маркса выкладываем текст о социальных и технических машинах гваттарианца Гералда Раунига в переводе Александра Скидана.

4 мая — день Звёздных войн. Мы эту франшизу любим за её повстанческие и антифашистские идеи, эстетику ретрофутуризма, революционную солидарность угнетённых против Империи и за показ того, как либеральная демократия вырождается в фашистскую диктатуру. Недавний сериал Андор как раз демонстрирует всё то, за что левые всего мира любят эту вселенную — это произведение о зарождении революции (а сам образ главного героя и его операции были взяты режиссёром Тони Гилроем во многом с молодого Сталина).

Ежедневно мы взаимодействуем с различными медиа и почти физически зависим от технологий. Интернет, цифровое телевидение, VR и видеоигры исследователи обычно включают в число «новых» медиа. Но в чем их отличие от «старых» — радио, телевидения или телеграфа? Как определить, устарел тот или иной медиум или нет и что связывает старые и новые медиа? Разбирался на Teller исследователь когнитивных наук, автор телеграм-канала «affordable affordance» Максим Мирошниченко.

Взятые в контексте глубокого исторического времени — охватывающего и человеческое, и внечеловеческое измерение, — технические объекты способны научить нас видеть себя как часть более широкого процесса преобразования материи в культуре. Говоря более простыми словами, медиаархеология учит уважительному и внимательному отношению к технологиям, вышедшим из употребления, что извлекает их из потребительской рациональности.

9 мая 1800 года помимо Дня Победы — день рождения радикального аболициониста и партизана Джона Брауна, религиозный эгалитаризм которого акселерировал Гражданскую войну в США и среди прочего спровоцировал отмену рабства в Южных штатах.

Браун считается культовой фигурой среди левых США ха его бескомпромиссную борьбу с рабовладельцами в штате Канзас, где он и его отряд вёл ассиметричную войну в 1856-1859 годах против вооружённых сил плантаторов (эти события называются в истории США "Кровавый Канзас"). Известный американский социалист Юджин Дебс в статье 1907 года описал Брауна как «самую самоотверженную душу в американской истории». Дебс также автор замечательной статьи об Иисусе Христе как убитом революционере («Он был из рабочего класса и был предан ему до последней капли своей горячей крови, до последнего часа. Он ненавидел и осуждал богатых и жестоких эксплуататоров так же сильно, как любил и сопереживал их бедным страдающим жертвам»).

Для дальнейшего погружения в историю Джона Брауна в жанре американскоой дорожной притчи рекомендуем к просмотру сериал «Птица доброго господа» с Итаном Хоуком в главной роли.

Ещё один день рождения — у создателя Объектно-ориентированной онтологии Грэма Хармана. Мы его не очень любим, не в последнюю очередь за оторванность объектов в ООО от материальности, от связей. Объекты не действуют, не-отношаются, стабилизируются. О столкновении ООО и материалистической диалектики можно посмотреть, например, дебаты Жижека с именинником.

​​В манге GUNNM в первую очередь вдохновляет религиозно-гуманистический неканонический конец оригинальной серии, повторяющий во многом Откровение (апокалипсис) Иоанна Богослова, возможно первой христианской утопии: Галли, узнав о том, что искусственный интеллект в небесном городе Салиме спланировал уничтожение кораблей колонистов и уже 200 лет сохраняет иерархизированные сообщества небесного города и Свалки под ним, жертвует собой, чтобы спасти жителей обоих городов.

По сюжету манги, глубоко технологизированное общество Салима уже много лет воюет с группировкой военизированных эсхатологических номадов «Барджек», ведущих свою родословную от средневековых японских разбойников-басяку, занимавшихся охранной конных караванов, и стремящихся с помощью железнодорожной гаубицы уничтожить небесный город, уничтожив и Салим,и Свалку, и на их руинах построив новое общество без эксплуатации и угнетения. Галли, отстаивая путь солидарности между градом Земным и градом Небесным, и придерживаясь гуманистических идей, выступает против уничтожения Салима и Свалки, и с помощью психометриста Хаоса и учёного, ведущего борьбу с кармическими законами Дести Новой добирается до ИИ-суперкомпьютера Мелхиседека. Это имя взято из Послания к евреям, главы 7: «Ибо Мелхиседек, царь Салима…по знаменованию имени царь правды, а потом и царь Салима, то есть царь мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда» — то есть, по некоторым комментариям, царь был потомком Адама, царствовавшем в библейском Салиме, местом крещения Иоанна Предтечи. После откровения ИИ-суперкомпьютера целостность небесной тверди и города-Свалки оказывается под угрозой, и Галли, с помощью сыворотки, превращающей её кибер-тело в отражение её кармического образа, жертвует собой и связывает небесный город Салим и орбитальный город Иеру (Иеру-Салим), превращаясь в Мировое древо, биотехнологически цветущую форму пост-жизни, узами которого скрепляется твердь. Жертва Галли не прошла понапрасну, так как жители Свалки строят башню до небесного города и заселяют его, имманентизируя рай.

Противостояние града Небесного (Иеру-Салима) и града земного (Вавилона, интернационального города, строящего башню до небес) — одна из главных идей манги Юкито Кисиро. Автор отвергает как попытки Барджека низвергнуть рай силовыми методами, так и технофашистскую тиранию Салима, превращающую людей в послушные индустриальные машины и отчуждая их от человечности, «грязный рай». Только путём человеко- и машинолюбия и солидарности и самопожертвования возможно совершить утопическую спайку и совершить имманентизацию рая на Земле. Не случайно оригинальная манга, которая затем была переработана Кисиро так как мангака вышел из депрессии к началу XXI века, заканчивалась вторым пришествием Галли из утробы Мирового древа, символически показывая наступления киберорганической утопии и кибербожественной благодати Царства божия на Земле и на Небесах, где западный бог синкретическим образом сливается с буддистской кармой, предназначением и пустотой как множественности взаимопроникновения всего сущего.

Новая реклама Айпад Про от Apple — просто подарок всем критикам айти-корпораций. В ней огромный пресс технокапитала буквально давит технические инструменты прошлого, деревянный манекены, игрушки. Их распирает на части, краска плещет, а металл гнётся. И вот из-под пресса вылезает ультратонкий айпад, своим хромированным видом олицетворяя аннигилирующую, деструктивную, правоакселерационистскую суть технофеодализма и новых форм айти капитала.

Вместо включения в продукт истории технических объектов прошлого, корпоративная машина инноваций уничтожает всё то, чьим наследием она обязана своему существованию, не происходит синтеза нового и старого, преемственности изобретений, остаётся только смерть. Отличная метафора того, что происходит с эмансипаторной техникой в руках капитала.

20 мая пройдёт лекция Сержа Степанищева «Кант в мире постлюдей и разумных роботов», где докладчик поговорит о том, что происходит с этикой Другого в 21 веке, а также, про то, что кажется тупиком в сердце современной философии и, соответственно, этики инаковости. Философия инаковости — это философия, утверждающая этический, онтологический и эпистемологический приоритет Иного перед Тем же самым, рассматриваемым в качестве империалистического и репрессивного начала.

Две основные версии философии инаковости — при идентичности лежащего в центре их обеих жеста, отказа от Того же самого в пользу Иного — находятся в очевидном противоречии. При этом, когда рассматриваешь их по отдельности, проблем не возникает. С одной стороны, есть антропоцентрическая философия Другого (the Other), созданная во второй половине 20 в. Эмманюэлем Левинасом и Жаком Дерридой, видящая абсолютную инаковость в фигуре Другого человека, противопоставленной Тому же самому бытия и сознания. С другой стороны, есть современная анти-антропоцентрическая философия Иного (the Alien) (практически любая из версий «мышления после Антропоцена»: от анти-, транс-, пост- и ин-гуманизма до спекулятивного реализма, ксенофеминизма и акселерационизма), видящая репрессивное начало как раз в человечестве, неспособном встретиться ни с чем, кроме себя самого и ответственном за «Хиросиму и Нагасаки мира объектов», а абсолютную инаковость — в нечеловеческом Чужом (the Alien), неуглеродной форме жизни, разумном роботе, собаке или даже объекте. Как видим, хорошее с т.з. первого плохо с т.з. второго. Что делать?

Выход из тупика найти необходимо, если мы хотим сформулировать этику инаковости для 21 в., гостеприимную одинаково к ранимости человека, киборга и существа-компаньона (и вещи?). По мнению докладчика, он может быть найден, если поместить конфликт между Другим и Иным в контекст, с одной стороны, нескольких интересным образом соотносящих частное и общее и человеческое и нечеловеческое концепций, а именно партикуляристского универсализма Левинаса, киберфеминизма Харуэй, экологии свободы Букчина, гипотезы Гайи Лавлока и космополитики Стенгерс, Харуэй и Латура. Все они так или иначе позволяют увидеть, что этика Другого не противоречит этике Чужого, но определённым образом делает её возможной, и наоборот. С другой стороны, кажется, что конфигурация проблемы сильно меняется, если поместить её к контекст того, что может быть названо философией радости (от временных автономных зон Хакима-Бея до полностью автоматизированного роскошного коммунизма Бастани).

Регистрация по ссылке.

А вот и запись эфира Сержа Степанищева "Кант в мире постлюдей и разумных роботов". К слову ни про Канта, ни про мир, ни про роботов, ни про постлюдей в докладе ни сказано ни слова. Зато Серж поднимает тему возможного диалога философии (этики) Другого (Деррида, Левинас) и философии Чужого (как нечеловеческого). Могут ли новые онтологии быть (новой) этикой? или онтология, в любом случае, это очередной новый концлагерь?

​​Сиквел «Боевого ангела Алиты», «GUNNM-последний приказ», не просто расширяет темы оригинальной истории, но даёт технотеологической жертве Алиты-Галли новое, киборгианско-буддистской измерение.

Галли, собранная вновь в небесном Иерусалиме, выступает теперь не только борцом с земной и небесной несправедливостью, залечивающей раны прошлого и настоящего, но кармическим карающим божеством, принимающим своё искусственное происхождение и смиряющимся с ним. По сюжету злой гений Дести Нова, дающий Галли новое тело из наномашин Имаджинос и наделяющий героиню источником неисчерпаемой силы (отсылка на прогрессив-альбом группы Blue Oyster Cult Imaginos, в котором поётся про эзотерические приключения героя Имаджино, пособника науки и технологий, предпочитая жить под своим именем как мужчина, а для женской ипостаси используя имя Десдинова) имеет цель преодолеть кармический, предетерминированный порядок Вселенной, и с этой и другими целями он, Галли и боевой киборг Зекс, по ходу сюжета ксенофеминистски меняющий тело и гендер, поднимаются к самому космосу, где в вершинах Иеру заседает земное правительство и его теневой киборг-диктатор киберпространств Мбади, который является бенефициаром сети биологической машины-подавления инакомыслия, созданной центральным компьютером Иеру-демиургическим богом-хранителем кармы Мелхиседеком. Галли оказывается вовлечена в боевой турнир, целью которого является обретение Земным градом независимости.

По ходу турнира участники сталкиваются как с мутантными биотехнологиями Венеры, сжирающими всё на своём пути, так и с холодным металлом роботизированных тел юпитерианцев, идеального оружия будущего. Но главными противниками команды Галли являются космические каратисты Тодзи и Зекка, репрезентирующие дзэн и западный мачо-нигилизм соответственно. Галли, терзаемая прошлым, всё больше отчуждаясь от тех кого она любит, становятся всё более могущественной и бессмертной, принимает себя как киборга. Даже более того, ведь у неё (в результате первого воскрешения), как и у людей с Салима, место мозга занимает чип. Тело-машина перемещается из одного тела в другое, извлекается из одних потоков-становлений в другие, меняет матрицу своих паттернов. Галли мучает на протяжении всей манги вопрос: что означает быть человеком/постчеловеком эпохи технолизации, плоти, металла, электромагнитного карате и квантового мозга? Галли может модифицировать тело по собственному желанию, создавая хвостик, крылья и клинки. Клетки Имаджинос обладают регенерирующими свойствами, а квантовый тоннель и миниатюрная чёрная дыра внутри — прямая связь с Мелхиседеком и Зевсом, главным компьютером Юпитера, в итоге превращают героиню в бессмертное существо, способное в любой момент воскреснуть из мёртвых.

Но Галли, в момент, когда на неё была обрушена миссия спасительницы человечества (ключ уничтожения суперкомпьютера и человеческой реальности), отказывается становится пророком и иметь абсолютную власть над историей и кармой, чего жаждали как дести нова, так и Мбади. Но в конце манги, когда квантовые демиурги предлагают ей заменить своё бессмертное и могучее тело биологическим, принимает свою кибернетическую природу, заявляя, что человеком её делает не живой мозг и плоть, а внутреннее я, пустота, множественность и потенциальность, шуньята.

Не случайно бой с великими каратистами выигрывается не из-за грубой силы, но вопреки неё — последователь школы буддизма Чистой земли Дон Фуа (внутри которого наномашины единой теории поля, объединяющие сильное и слабое взаимодействия, электромагнитное взаимодействие и гравитационное взаимодействие) контратакует чистое разрушение, антиматерию «кулака, разящего дракона» Зекки техникой «длани благородной пустоты», возвращающий форму в пустоту.

Кончается эта часть манги ещё одной великой жертвой Галли — достигнув уровня бодхисаттвы, уровня цифрового имманентного божества, став святым разящим духом квантовых потоков, она отдаёт часть себя, свой мозг, для создания её биологического клона. Ева рождается из евы, саморепликация, где из частицы бога создаётся новая форма существования.