Если вы читаете постворк какое-то время, то должны были заметить, что мы довольно настороженно относимся к луддизму, а особенно к неолуддитам, видя в них не просто критику технокапитала и его аппаратов контроля, но усиления разделения природы-культуры, романтизации коттэджкор-пасторальной домодерновой утопии и причитающихся к ней консервативных нарративов. Но кто такие луддиты на самом деле и хотели ли они возвращения в доцивилизационную эпоху, как жаждят некоторые твиттерные пользователи западных стран?

Обозреватель журнала Tech Брайан Мёрчант возвращает нас в XIX век, чтобы узнать, кем на самом деле были луддиты и за что они боролись. По его словам, луддизм — это (вполне справедливо) «сомнение в том, кому служит техника».

Брайан Мёрчант был обозревателем технологий в газете Los Angeles Times и является автором новой книги «Кровь в машине: истоки восстания против технокорпораций». Книга Брайана переносит читателя в Англию начала XIX века, где зародилось движение луддитов. Луддиты прославились тем, что громили новые машины, которые должны были лишить их рабочих мест в текстильной промышленности. Брайан утверждает, что луддитов часто неправильно понимают и неверно интерпретируют их действия, и что, изучив их восстание, мы сможем лучше подготовиться к тому, чтобы справиться с социально разрушительным воздействием новых технологий в наше время.

Брайан показывает, что луддиты не были противниками технологий. На самом деле они принимали новые машины, которые помогали им лучше выполнять свою работу. Они были против машин, которые уничтожали средства к существованию рабочих и делали их навыки бесполезными. Луддиты отвергали технологии, когда они использовались для обогащения капиталистов за счёт рабочих. Их спор лучше всего понимать не как спор о «технологиях», а о том, кто получает преимущества от новых технологий и кто решает, какие технологии будут внедряться. Книга развеивает неверные представления о луддитах и показывает, чему мы можем у них научиться, и мы всей редакцией присоединяемся к прояснению схожих черт левоакселерационистской и неолуддитской программ.

Собственно разъяснению схожих черт эгалитарного акселерационизма как политико-экономической парадигмы ответственного подхода к технологиям, прояснения их политического характера и минимизации капиталистических рисков с усилением общественного не-антропоцентрического контроля, и антироста как экологической программы переориентации экономического роста ВВП и состояния богатых на анти-рост ведущих экономик для устойчивого и демократического развития сообществ к посткапиталистическому будущему, свободного от товарного фетишизма и отчуждения, посвящён текст Аарона Вансинтжана в журнале Uneven Earth, где обозреватель исследует активистские круги Лондона в поисках общих мест этих двух новых идеологий.

И все же есть здесь и нечто новое: введение вопроса о скорости в левую мысль. Делают они это совершенно по-разному. Для анти-роста «рост» — это ускорение энергетических и материальных потоков экономической системы по экспоненте, а также идеология, которая его оправдывает. Назовём это социально-метаболической скоростью. Их политический проект сводится к тому, чтобы бросить вызов этой идеологии, а также переосмыслить экономическую теорию, чтобы позволить обществам обеспечить благосостояние, но при этом изменить способы использования энергии и материалов, что необходимо для создания более справедливой экономической системы.

С другой стороны, сторонники ускорения понимают скорость гораздо более образно: они имеют в виду марксистскую концепцию материальных условий человеческих отношений. Для них ускорение означает выход за пределы капитализма, что требует совершенно современной позиции. Это социально-политическая скорость: переключение передач социальных отношений в результате изменения технологических систем.

Возможно, в этом и заключается ключевое идеологическое различие: акселерационисты делают настолько экстремальный модернистский жест, что отказываются от необходимости ограничивать свою утопию — есть только возможности. В отличие от этого, анти-рост основан на политизации ограничений, которые до сих пор оставались частной сферой. Это может включать в себя, по словам одного из сотрудников Уолл-стрит, «я бы предпочёл не делать этого» в отношении некоторых технологий.

Сегодня сто лет Эвальду Ильенкову, крайне оригинальному левому гегелянцу, диалектику с довольно трагичной судьбой — его активная теоретическая включённость в мировой подъём марксизма контрастировала с социально-политической беспомощностью, иными словами, пока история революционных движений совершалась у него на глазах, он, будучи в машине советской бюрократии, мог только мыслить о цикличности Вселенной, мыслящей материи и антропогенной энтропии, а его «Загорский эксперимент» можно сравнить как с деятельностью Феликса Гваттари в Ла Борд, так и с семинарами классика антипсихиатрии Рональда Лэйнга.

Борьба с т.н. «пиратством» в медиа-бизнесе и лоббирование практик копирайта уже давно стало способом для медиа-корпораций контролировать потоки капитала, коммерческой тайны, скрывать инновации и тормозить технический прогресс. Крупный бизнес, пользуясь законом об авторском праве в цифровую эпоху, называет копирование контента «воровством», защищая не доходы создателей, а исключительное право распространителей для оперирование музыкой, фильмами и даже академическими статьями. Что такое пиратство, чем оно является или не является, почему борьба с ним только усиливает качество свободно распространяемого контента, объясняет левый блогер Lextorias на примере видеоигровой индустрии.

Мы писали о том, как корпорации в сфере академических журналов ставят безумные пейволлы на пути к свободному распространению знаний. Альтернативой такого подхода мы видим практику копилефта, creative commons и других стратегий использования закона об авторском праве и лицензирования для достижения политической цели, заключающейся в развитии и поощрении равного и неотъемлемого права копировать, делиться, изменять и улучшать творческие авторские работы, минуя толстосумов-правообладателей, и обращаясь непосредственно к авторам.

​​Эффективный акселерационизм? А может лучше манга об искусственном интеллекте?

В ней вы узнаете что такое «искусственный» в понятии интеллект, что такое интеллект вообще, как работают современные системы ИИ и как в Японии относятся к проблеме человека-машины.

«Вопросы о том, что такое интеллект и как его можно сделать искусственным путём, приводят к таким философским вопросам, как «В чем разница между людьми и искусственно созданными вещами? Что такое человеческий интеллект?». Я начала свои исследования, потому что меня интересовал как раз человеческий интеллект, и я задавалась вопросами вроде: «Если мы сможем искусственно создать человеческий интеллект, не поможет ли это нам лучше понять человека и его интеллект?» или «Как мы вообще понимаем, что другие люди – это люди?». Однако целью тех, кто занимается искусственным интеллектом, является не изучение того, что делает человек, а создание искусственным (инженерным) путём интеллекта, похожего на человеческий. Я стремлюсь внести свой вклад в исследование искусственного интеллекта, ключевым понятием для которого является чувствительность.

Благодаря развитию искусственного интеллекта были улучшены технологии распознавания и математических прогнозов, также оно нашло применение в промышленности, например в создании автоматизированного вождения. Но текущее развитие искусственного интеллекта имеет перекос в сторону распознавания, предсказания и реализации вещей, для которых имеется правильное или неправильное решение».

8 марта — это день актуальной политической ситуации и актуальных форм демократического и революционного органайзинга и активизма, а так же освободительных технологий и обществ без государств. Но также это и время для новых политик тела, киборганических антинаталистских автономий для персон со способностью к деторождению, время переосмысления революционной роли женщин и женского в повседневных и техноёмких практиках родства, материнства — в этом мы отдаём должное Донне Харауэй, Сэди Плант и Хелен Хестер.

С праздником!

Новый видео-курс киберфем-исследовательницы Аллы Митрофановой в Гараже посвящён тому, как феминизм в союзе с новыми технологиями изобретает новые художественные и интеллектуальные стратегии, с помощью которых стремится перепрограммировать реальность.

Ранний интернет обещал радикальные социальные трансформации: мир, исключающий гендерное неравенство и включающий незамечаемые мейнстримной культурой опыты, захватил феминистское воображение. Этот курс рассказывает о том, как складывались разные версии киберфеминизма, а также о (пост)киберфеминистских теориях и практиках — от сокрушительных проектов VNS Matrix до визуальных исследований дата-феминисток.

Сегодня 75 лет Славою Жижеку, и хотя дедуля за свою жизнь чаще ошибался, чем был прав, и водился с реакционными журналами, его речь на франкфуртской книжной ярмарке о пересмотре тотальной дегуманизации палестинского народа и прогрессивной политики от Израиля в поисках причины террора и мирного урегулирования конфликта останется в истории.

Известных в узких кругах журнал демократических левых США и Канады Якобинец выпустил тематический выпуск про ИИ и его социальные риски и сложности.

И хоть страница предваряется эпиграфом про то, что важно не сопротивляться автоматизации, а социально контролировать технологии, без определённого градуса алармизма не обошлось — тут вам и расист-чатГТП, и автоматизация одиночества и снова очарование киберпанком и важность гуманизма в эпоху пост-.

А мы просто в очередной раз напоминаем, что современный И это не собственно ИИ, и что современные алгоритмы необходимо декоммодифицировать и изучать, кооперируясь с техникой.

"XXI век, несомненно, является веком кибернетики, где мы являемся свидетелями «становления организма» машин, технологической планетаризации и ускорения навстречу к полной автоматизации"

Совсем скоро, 23 апреля, начнется мероприятие придуманное гонконгским философом техники Юком Хуэем, посвященное возможному будущему кибернетики. В рамках программы обещают как критику кибернетики, так и спекулятивную философию технологий для исследования возможных миров будущего. Участвуют Брюс Стерлинг, Лучана Паризи, Бенджамин Браттон и другие. Событие будет доступно на канале: https://www.youtube.com/@philotechne
Также в свободном доступе первая часть проекта о кибернетике — сборник с историко-региональными исследованиям развития кибернетики в США, Советском Союзе, Польше, Чили, Японии, Китае и др. в XX веке: https://hanart.press/cybernetics-for-the-21st-century-vol-1/

​​А это — Франсин Декарт, дочь Рене Декарта.

Франсин была дочерью Хелены Янс ван дер Стром, домашней прислуги Томаса Сержанта — владельца книжной лавки и соратника Декарта, в доме которого Декарт остановился 15 октября 1634 года в Амстердаме. Когда следующей зимой Декарт переехал из Амстердама в Девентер, Хелена отправилась вместе с ним. Хотя Франсин называли незаконнорожденной, ее крестили в Девентере 7 августа 1635 как дочь философа. Хелена официально оставалась служанкой Декарта, а Рене называл Франсин своей племянницей. В 1640 году Декарт написал, что привезет свою дочь во Францию, чтобы она выучила язык и получила образование, но прежде чем это произошло, Франсин умерла от скарлатины в возрасте пяти лет. Опыт отцовства и потеря ребенка стали поворотным пунктом в творчестве Декарта, изменив его направленность с медицины на поиск универсальных ответов.

Помимо создания основополагающих принципов западной философии, Декарт также прославился созданием сложных автоматонов — он любил заводных кукол и механические творения. И поэтому, когда Франсин умерла, он был настолько охвачен горем, что решил построить механическую копию, якобы неотличимую от девушки, какой она была при жизни. Когда в 1699 году впервые появляются слухи об андроиде Декарта, в тексте карфагенского монаха (и картезианца) утверждается, что философ построил его, «чтобы наглядно доказать, что животные — это не что иное, как очень сложные машины». Подробности их путешествий варьируются от биографа к биографу, но большинство сходятся во мнении, что автоматон-Франсин повсюду путешествовала с ним. Она «спала» в своего рода гробу рядом с его кроватью. В 1646 году Кристина Шведская вызвала Декарта в свой замок и послала за ним корабль. Будучи на корабле, Декарт вынимал дочь из гроба в своей каюте, заводил и разговаривал с ней. Чуть позже корабль столкнулся с плохой погодой, и суеверная команда испугалась, услышав ночную болтовню в комнате Декарта, где он предположительно должен был быть один. Заподозрив какое-то колдовство капитан и матросы ворвались в каюту философа, пока он спал, открыли гроб и ужаснулись тому, что там нашли. Экипаж схватил Франсин и бросил её на палубу, разбил её на куски и вышвырнул в море. Согласно одному «малоизвестному» отчету, обнаруженному Минсу Кангом в Университете Миссури-Сент-Луис, капитан выбросил автоматон за борт, потому что он «функционировал достаточно хорошо, прямо как женщина с душой — то есть не очень». Столкнувшись с невыносимым горем потери её во второй раз, как гласит история, Декарт вскоре скончался.

В подкасте Machinic Unconscious Happy Hour вышел подкаст про моделирование рекурсивных и фрактальных структур аутопоэзиса, представленная Матураной, Урибе и Варелой, и анализируются эта модель и её следствия через призму понятий собственных форм (неподвижных точек) и тонкостей гёделевского кодирования. В подкасте и прикриплённой к нему статье рассматривается связь между аутопоэзисом и собственными формами с различных точек зрения и на различных примерах. Выдвигаются оригинальные философские размышления и обобщения по поводу различных выводов на конкретных примерах с целью внести вклад в единый способ понимания (формальных моделей) живых систем в контексте естественных наук, а также роль таких систем и формирование информации с точки зрения аналогов биологической конструкции.

Матурана и Варела указывают, что познание представляет собой сложный процесс формирования мира через взаимодействие между телом, мозгом и внешней средой, и которая основывается на концепции аутопоэзиса и принципе самовоспроизводства замкнутых (автономных) систем, функционирование которой основано на сохранении своей динамической организации. Для такой системы не существует внешней по отношении к нему среды, но существуют внутренние структурные осцилляции, вызываемые воздействиями среды и нарушающие её баланс, и компенсирующие их внутренние структурные изменения, конструирующие определённую модель мира. В попытке определении того, какое существо можно назвать живым, Матурана и Варела пишут, что:

«Каковы наши критерии? На протяжении длительной истории биологии таких критериев было предложено немало, но у каждого были какие-нибудь недостатки. Например, в качестве критерия предлагали использовать химический состав, способность к передвижению или размножению, или даже комби нацию этих свойств, т е тот или иной перечень характеристик. Но откуда мы знаем, что этот перечень полон? Например, если мы построили из железа и пластика машину, способную к самовоспроизведению: то следует ли считать ее живым существом?»

Когда смотришь, как европейские богатые домовладельцы с канала Eutopia строят «новый мир в оболочке старого» посредством даунсайзинга территории проживания, а также т.н. «автономии» от центрального отопления и электросистемы, задумываешься об идеологическом контексте анти-индустриальной эко-идеологии. Клеменс из Шварцвальда, помимо следования антисоциальной и крайне индивидуалистической практике «малых домов», где главной добродетелью считается не пост-дефицит, а аскеза, ещё и «living off the grid» (самой по себе довольно правой политико-экологической идеей), добился выхода из отопительной и электроснабженческой системы и не платит налоги — блажь недоступная большинству бедного населения любых стран, участвующих в капиталистическом производстве товарообмена и желания.

Ведь те же самые компании продают батареи и солнечные панели этому домовладельцу, которые к тому же совершенно не экологично производятся и в случае их поломки необходимо обращаться в крупные корпорации:

«Неудивительно, что компании с трудом справлялись с необходимым обслуживанием и ремонтом солнечных панелей в домах людей: обслуживание солнечных батарей на крышах обходится гораздо дороже в пересчёте на ватт, чем обслуживание коммунальных солнечных батарей, говорит Лю, аналитик Wood Mackenzie. Коммунальные солнечные установки обеспечивают такие относительно большие объёмы энергии, что в них заложена стоимость регулярных проверок и обслуживания, в то время как солнечные установки на крышах жилых домов часто устанавливаются, а затем о них практически забывают. Несмотря на это, одно из недавних исследований показало, что деградация солнечных проектов в коммунальном секторе происходит быстрее, чем прогнозировали аналитики, то есть они производят меньше солнечной энергии, чем предполагалось.

То же самое, вероятно, происходит и на крышах домов, особенно если домовладельцы не видят, что происходит на их крыше и не грызут ли белки провода. Более того, отправлять грузовик для ремонта солнечных панелей на крыше дорого, потому что электрики пользуются большим спросом, а клиенты компании могут быть разбросаны по всему мегаполису, что требует от техников много времени на дорогу».

Мы уверены, что соларпанк-утопии — это не про индивидуальный эко-автономизм, а про выстраивание сетей коллективной солидарности, существование соразмерно потоку материи, симбиоз, а не аскеза. В этих линиях возможен союз нео-луддизма и левого акселерационизма, например в движении за деколонизацию искусственного интеллекта и в индигенных проектах про компьютингу и телекоммуникации с упором на коллективные традиции сообществ.

Феликс Гваттари. Монография о Р.А. (1965).

50-е. Гваттари, которому всего двадцать шесть, работает в La Borde, погружается в общие принципы институциональной психотерапии под руководством Жана Ури и активно посещает семинар Лакана. В это время он ведёт свой первый известный клинический случай: аббревиатура «Р.А.», упоминаемая в заголовке текста, отсылает к пациенту Гваттари — молодому человеку, страдавшему психозом с ярко выраженным негативизмом: он пресекает любые попытки заговорить с ним и втянуть себя в клинические активности с другими пациентами, тем самым стремясь к своего рода «кататонии».

Работая с этим случаем, молодой психиатр действительно подвергается сильному влиянию лакановской мысли — на тот момент он систематически посещает семинар по психозам — и активно пользуется психоаналитическим вокабуляром — концепция стадии зеркала и Схема L станут главными теоретическими инструментами для размышлений о состоянии Р. А. Однако уже в эти годы происходит достаточно явное дистанцирование мыслителя от психоаналитического дискурса, что верно, как минимум, для его ортодоксальной версии. Гваттари — ещё до знакомства с Делёзом — ставит под сомнение необходимость интерпретировать (спустя почти двадцать лет мы увидим этот мотив уже в Анти-Эдипе), проблематизирует условности психоаналитического сеттинга (одномерная коммуникация с психотиком исключительно в пространстве психоаналитического кабинета) и стремится взаимодействовать с Р.А. во множестве пространств, подразумевающих различные установки в отношении пациента (что требует и многомерности переноса, теперь существующего не только в кабинете психоаналитика).

Хотя психоаналитический бэкграунд всё ещё играет важную роль в работе с Р.А. и другими пациентами, по тексту случая хорошо просматривается, что Пьер-Феликс работает с этим случаем психоза в куда более свободном и хаотичном стиле, скорее присущем институциональной психотерапии. Да, лакановские идеи помогут разговорить этого сложного пациента и преодолеть состояние непризнания, нарциссическую замкнутость на самом себе (a’ ~~~~~~> a), однако происходящее сдвигается с мертвой точки именно в тот момент, когда Гваттари в виде эксперимента приносит на сеанс «третьего», магнитофон (из-за чего публикуемый текст иногда называют «случаем Человека с магнитофоном»), составляющий важную часть их коллектива. В комплектации последнего и состоит роль Гваттари: он снабжает Р.А. самыми разными протезами, способствующими его субъективации как в кабинете, так и вне него. Магнитофон, блокнот, печатная машинка, камин и «Замок» Кафки станут вещами, образующими трансцендентальное поле Р. А. Концепция «машинного бессознательного» возникнет только спустя 20 лет, но уже в этот период Гваттари совсем не походит на аналитика, разгадывающего Erlebnis своего пациента, но скорее выступает в роли механика, стремящегося произвести. Произвести, а не отыскать давно забытое.

Приятного чтения.

https://syg.ma/@nikita-archipov/feliks-gvattari-monografiya-o-ra-1956

​​В день космонавтики советуем почитать «Грёзы о Земле и небе» 1895 года русского космиста и теоретика ракетной техники и космонавтики Константина Циолковского, в котором он продвигает идею о том, что человечество в конце концов колонизирует галактику Млечный Путь. В романе, в частности, описывается пояс астероидов вокруг Солнца, населённый колонистами с больших планет, которые преодолели гравитацию и превратились в новую, высокоразумную форму жизни. Близость к солнцу позволяет им контролировать силу его лучей и наслаждаться им по своему усмотрению. Для наиболее эффективного использования солнечной энергии эти постчеловеческие сообщества расщепляют планеты и превращают их в «ожерелья»", состоящие из колец, разбросанных в пространстве и вращающихся вокруг Солнца.

«Если энергии тяготения одного нашего Солнца должно хватить на сотни миллионов лет непрерывного лучеиспускания теперешней силы, то какова же энергия тяготения целого мира? Если бы все звезды одного нашего Млечного Пути слились воедино, то образовалась бы звезда, диаметром в 1000 диаметров Солнца; она заняла бы планетную систему почти до Юпитера; сила её света превосходила бы солнечный свет в миллион раз и горела бы она в миллиард раз долже Солнца. Энергия её тяготения или полного лучеиспускания превосходила бы энергию всех звёзд Млечного Пути в миллион раз. Но если принять во внимание, что давление внутри этой гигантской звезды в 1.000.000 раз более, чем в массе Солнца, то числа, данные нами для выражения полной энергии Млечного Пути, при спадении его в одну массу, бледнеют и становятся совершенно незаметными, в сравнении с истинными числами этой энергии, нам неизвестными.

Энергия Вселенной во всяком случае беспредельна; ей нет конца, как и самой Вселенной».

​​На русском вышла книга Юка Хуэя «Искусство и космотехника».

Книга охватывает греческую трагедию, немецкий идеализм, китайскую пейзажную живопись и историю философии в Китае. Хуэй призывает серьёзно отнестись к идее стабилизирующей роли технической деятельности в мире политических и технологических потрясений. Хуэй признает различие культурных перспектив, которые могут повлиять на наш подход к технической деятельности. Поскольку каждая культура имеет свою собственную космологию, на которую влияет её география и воображение, Хуэй предлагает космотехнику как способ осмысления технологии и территории, который остаётся спекулятивным и неинструментальным, каким он был у Хайдеггера. Однако, в отличие от Хайдеггера, космотехника сопротивляется как универсализирующим тенденциям европейской традиции, так и очарованию синофутуристической фантазии.

Взаимодействие между искусством, философией и технологией, представленное Хайдеггером, является основным для книги Хуэя. Он пытается раскрыть спекулятивную значимость, которой может обладать искусство, в развитии экспериментальных форм философской и научной мысли. Художественный процесс, по мнению Хуэя, предполагает неинструментальную связь между деятельностью человека и миром природы. Отвергая футуристическую идею о «технологической сингулярности», достигнутой благодаря прогрессу в области машинного обучения и искусственного интеллекта, Хуэй утверждает, что творческий и неутилитарный взгляд на мир, открываемый искусством, даёт больше возможности для понимания технологий, которые нельзя свести к формам капиталистического получения прибыли.

В рамках конференции «Векторы» в Шанинке 20 апреля в 18:00 пройдет панельная программа «Machine-Human: Analogy’s (Unkept) Promise»

Дискуссия между профессорами и студентами SAS (Школы перспективных исследований ТюмГУ) о том, как кибернетическая аналогия человек-машине в попытке соединить человека и машину, игнорирует реальные различия между ними. Так, например, Девин Вангерт рассмотрит концепцию труда в контексте автоматизации и обсудит, как переформулирование труда как технической возможности технологий автоматизации может позволить ученым по-новому интерпретировать историю технологического развития при капитализме.

Приглашенные спикеры: Девин Вангерт, Ксинди Ли, Анастасия Волобуева. Модерирует встречу Сергей Кочкуров.

Сслыка на регистрацию.

​​Звук и контр-ностальгия 2/2

Сюрреалистическое наслаждение японского сити-попа — это не только музыка для ночных поездок по неоновому городу с токийскими ландшафтами на горизонте, но романтическая неокапиталистическая утопия корпоративных конгломератов, идеальной рекламы и ретрофутуристичных 80-х.

Интенсивный оптимизм будущего сити-попа на контрасте с неоновой меланхолией ядерного апокалипсиса Hotline Miami и синтвейва, популярного лет 10 назад, цепляет недостижимым в 2к24 ощущением утопического горизонта, который свойственен скорее эпохе ранних кибернетических экспериментов начала 90-х. Ошибочно считать, что футуризм прошлого это что-то сродни виниловым пластинкам по 7000 рублей за штуку и крафтовому пиву, так как все революционные движения искали вдохновение в утопических, лишь ретроспективно осознаваемых образах прошлого — отсюда и комиссары, и фаланстеры, и сандинисты, и сапатисты и тому подобные движения. Переиначить ретроспективные образы так, чтобы в них увидеть аффирмативный революционный потенциал, найти будущее-из-настоящего — вот задача прорывного производства желания, искусства, музыки и звука. Ведь они, так и визуальные образы, нагружены знаками, которые легко превратить в коды, жесты и аффекты, и сделать это из утопических артефактов, не консервированных своими эпохами, ведь «на самом деле» прошлого сити-попа и синтвейва никогда не существовало, это гиперверительные проекции из будущего. Будущего, которого ёще нет.

Гваттари считал, что культура Японии — это зеркало, в котором отражается капиталистическая западная культура и что сами японцы её интериоризируют. И хотя философ во время своих визитов не соединялся с подпольной протестной культурой Японии (японской Красной армией, студенческими активистами), он много времени проводил в анализе японских экзистенциальных ландшафтов и их взаимоотношении с техникой. Так, высокая телекоммуникационная башня в Осаке, по его словам, интерполирует богов, обращается к ним, и боги отвечают капиталу, являя себя в пластичности японской культуры, которая адаптирует и изменяет другие культуры, помещая фрагменты структур старого в акселерирущиеся городские пространства капитализма. Гваттари называл Токио городом энергии, скорости и богатства, точкой бифуркации глобальных политических отношений, машинных ценностей желания, машинного эроса. Токио XXI века с его моэ-культурой, каваии, роботизированным сервисом, идеальными туалетами и чистотой с одной стороны, и со стареющим населением, консервативными чиновниками, проблемной секс-работой (и культурой), экономической стагнацией уже, конечно, не та столица Азии, какой она была в 80-х, но идеально отражает противоречия современного капитализма, где инновации и де-эдипизация желания соседствуют с замедлением и срежетом территориальных и государственных машин.