Мой перевод

***
Туч тягостных для немоты
Низких базальтом и лавой
Даже и эхо без славы
Звуком рожка без чистоты

Какое крушение (ты
Пена, скрываешь, слюнявя)
Среди обломков что правит
Сбило мачту до наготы

Или то неистовством от
Нехватки смертельных высот
Бездны всей пустое крыло

В столь белом волосе над пеной
Должно быть жадно погребло
Утробу десткую сирены.

Друзья имеющие доступ в МГУ, приходите, если будет возможность

В искусственном саду (не-автоматическое вместе с Н.)

У Б. Кустодиева есть еще одна картина, посвященная «революции» - на этот раз февральской 1917-го. В некоторых источниках можно прочесть, что как человек живописец достаточно однозначно поддерживал если не все восстания, то по крайней мере февральский переворот уж точно. Вот даже воспоминания его дочери о написании картины: "Итак, я подкатила коляску. Подставила мольберт. В мастерской была тишина, а за окном кипела жизнь. Кто-то кричал. Бурлила толпа... Отец писал около трёх часов. Пока не ушло солнце. Когда я увидела его глаза, они были влажны. Подумав, что у него начались боли, я принесла лекарство.
— Ирочка, ты не понимаешь, что это за счастье, что у нас в Петербурге я вижу красные флаги свободы!".

Однако сама картина, при сравнении с цитатой, выглядит скорее как пародия или ироническое высказывание против последней. Разрозненные толпы людей хаотично и кучно двигаются по маленькому, тесному и пустому пространству в солнечный зимний день; они барахтаются в сугробах по колено, что-то кричат и празднуют на этом крошечном и неудобном треугольнике, в то время как город, освященные солнцем здания и все вокруг живет своей, неизменной и как будто безразличной к их движениям жизнью; сравнивая картину с цитатой первой приходит мысль: «и это и есть свобода?»


Несколько слов нужно сказать и о «коляске», которую в цитате подкатывает к мольберту его дочь. В 1909 году у художника начала развиваться опухоль спинного мозга, из-за чего через несколько лет он оказался прикован к инвалидному креслу. «По ночам он кричал от боли, его мучал один и тот же кошмар: черные кошки впиваются острыми когтями в его спину и раздирают позвонки». Это (предположим) не могло не отложиться и на глубинном, собственно художественном мировосприятии в целом, независимо от словесно артикулируемой «позиции». Свобода, и свобода в первую очередь физическая и политическая, в таком случае неизбежно приобретала трагический оттенок невозможности - что нельзя не назвать большим прозрением.

Самюэль ван Хогстратен (1627-1678). Щель с видами интерьера датского дома.

Ив Бонфуа

VRAI NOM

Je nommerai désert ce château que tu fus,
Nuit cette voix, absence ton visage,
Et quand tu tomberas dans la terre stérile
Je nommerai néant l'éclair qui t'a porté.

Mourir est un pays que tu aimais. Je viens
Mais éternellement par tes sombres chemins.
Je détruis ton désir, ta forme, ta mémoire,
Je suis ton ennemi qui n'aura de pitié.

Je te nommerai guerre et je prendrai
Sur toi les libertés de la guerre et j'aurai
Dans mes mains ton visage obscur et traversé,
Dans mon cour ce pays qu'illumine l'orage.

Мой перевод

НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ

Пустыней тот дворец которым ты была,
Тот голос - ночью, и отсутствием лицо,
Когда в бесплодную ты землю упадешь
Я назову ничто носивший тебя свет.

Погибнуть - та страна, что ты любила. Шаг -
Но вечно по твоей дороге через мрак.
Я разрушаю образ твой, желание, память,
Я буду для тебя безжалостным врагом.

Я назову тебя войной и применю
К тебе все вольности войны, и сохраню
В руках твое лицо, прорезанное тьмой,
И в сердце - эту светлую от гроз страну.

Фернан Кнопф. Покинутый город.

М. Кузмин. Памяти Лидии Ивановой (1927)

Завет, воспоминание, испуг? Зачем опять трепещут тополя? В безветрии истаял томный звук, Тепло и жизнь покинули поля.

А грезилась волшебная страна, Фонтаны скрипок, серебристый тюль, И не гадала милая весна, Что встретить ей не суждено июль.

Исчезла. Пауза. Безмолвна гладь. Лишь эхо отвечает на вопрос, И в легком духе можем отгадать Мы веянье уже нездешних роз...

Вильгельм Хаммерсхёй. Внутренний дворик.

Перевод из Поля Валери

LE BOIS AMICAL

Nous avons pensé des choses pures
Côte à côte, le long des chemins,
Nous nous sommes tenus par les mains
Sans dire… parmi les fleurs obscures ;

Nous marchions comme des fiancés
Seuls, dans la nuit verte des prairies ;
Nous partagions ce fruit de féeries
La lune, amicale aux insensés.

Et puis, nous sommes morts sur la mousse,
Très loin, tout seuls, parmi l’ombre douce
De ce bois intime et murmurant.

Et là-haut, dans la lumière immense,
Nous nous sommes trouvés en pleurant
O mon cher compagnon de silence !

Дружеская роща

Все мысли сохраняли в чистоте,
Бок о бок, вдоль ночных извилин,
Мы, под руку идя, не проронили
Ни слова… средь цветений в темноте.

Мы шли как пара обрученных
Одни, в зеленой ночи луговой;
Мы разделяли плод чудес над головой -
Луну, знакомую умалишенных.

И после умерли в росистой пене,
Там, далеко, одни под нежной тенью
Нам памятных и ласковых листов;

И в бесконечности слепящей вышины
Услышали щемящий звук шагов,
О ты, мой дорогой соратник тишины!

«Федотов приводил историю одного католического святого: когда тот был семинаристом, он играл в саду в мяч; к нему подошел один монах, который решил его испытать и сказал: «Что бы ты сделал, если бы узнал, что завтра будет конец света?» И тот ответил: «Я бы играл в мяч». Что это означает? Если играть в мяч плохо, то не надо в него играть никогда, будет ли конец света скоро или не скоро; если это имеет какое-то значение перед Лицом Божьим, надо играть всегда, когда есть возможность».

А. Мень, «русская религиозная философия».

Из беседы Антона Нестерова с Ольгой Седаковой (1998) :

«А.Н. ...И после этого бездомность как ощущение века: все, на чем строился уют века прошлого, оказалось потеряно в веке двадцатом... Но из бездомности, из лишенности чего-то – отсюда и слышится, по-моему, самая цитируемая целановская фраза, что “действительности нет, ее надо создать”. Бездомность как отмена вообще всякой действительности; и дальше все, как потерпевшие кораблекрушение, цепляются за обломки: за язык, например, – может быть, последнее, что позволяет создавать действительность. Потом Бродский договорил это до предела...

О.С. До предела – я не думаю... Мне кажется, что опыт Бродского менее радикален, чем у многих других в этом отношении. Его речь спокойней, его позиция – меланхолический стоицизм, близкий Кавафису (поэту докатастрофическому, заметим). Зная о неизбежном исходе нашего фермопильского сражения, тем не менее, мы будем продолжать “ставить слово после слова”.

А.Н. Ведь Целан еще пересоздает язык, но он не думает, что язык его спасет.

О.С. Нет, конечно.

А.Н. У него нет этого оденовского отношения к языку: “время боготворит язык и прощает всех, кем он жив”.

О.С. И “время” и “язык” для Целана – не последние реальности. Целан – человек, я бы сказала, со слишком сильными духовными потребностями, чтобы ипостазировать язык и в нем искать спасения. Ему нужно что-то более реальное и более первое, чем язык. Да и идея противостояния всеразрушительному времени – тоже не для него. Он не травмирован бренностью бренного, конечностью конечного, Endlichkeit:

Я слышал, как пела ты, бренность.

Для Бродского бренность не поет. Она рассыпается в пыль, равномерно, необратимо. Говорящий мужественно и монотонно констатирует этот космический процесс. Из библейских книг Бродскому отзывается разве что Екклезиаст. Самая непредельная книга. Видимо, эта бренность не так любима, ее не настолько жаль, чтобы она запела. Поэтому мне и кажется, что Бродский, вслед за Оденом, заметно снизил задачу поэзии. Она была радикальнее, чем борьба с разрушительным временем и служение языку, в котором все – почему-то – останется (как будто мы не знаем, что и языки умирают).

Погибшее было спасенным.
И сердце – как крепость, как рай.

Это Целаном сказано не о языке, не о словесности – о посещении сердца»

***

***

***

Наталья Гончарова. Пустота.