Forwarded from Île Thélème
18 декабря в 19:30 состоится новая встреча курса «Поэтики Земли», посвященная французскому поэту, переводчику и эссеисту Иву Бонфуа.
Принадлежащий тому же поколению, что и герои предыдущих встреч Андре дю Буше и Филипп Жакоте, поэт дебютировал в 1953 году сборником «О движении и неподвижности Дувы», который представляет из себя важный водораздел в послевоенной французской поэзии, еще подверженный влиянию почти угасшего на тот момент сюрреализма.
На уровне лексики и синтаксиса он обращен к ушедшим эпохам, преломляя влияния таких разных авторов, как Расин, Рембо и Бодлер. При этом сборник устремлен к поиску новой точности языка, способной уловить мгновение в его полнокровной земной реальности и силе.
Ведущие встречи Иван Курбаков и Петр Кочетков прочтут свои переводы из этого и последующего сборника, обсудят важные для Бонфуа источники его ранней поэтики, а также обратятся к теоретическим эссе Бонфуа, чей диапазон простирается от новой апологии поэтического ремесла до искусства эпохи возрождения и географии чудесного. В конце встречи ведущие поразмышляют над эволюцией стиля Бонфуа в произведениях позднего периода, известных русскоязычному читателю благодаря выдающимся переводам Марка Гринберга.
Регистрация на встречу — на странице курса
Принадлежащий тому же поколению, что и герои предыдущих встреч Андре дю Буше и Филипп Жакоте, поэт дебютировал в 1953 году сборником «О движении и неподвижности Дувы», который представляет из себя важный водораздел в послевоенной французской поэзии, еще подверженный влиянию почти угасшего на тот момент сюрреализма.
На уровне лексики и синтаксиса он обращен к ушедшим эпохам, преломляя влияния таких разных авторов, как Расин, Рембо и Бодлер. При этом сборник устремлен к поиску новой точности языка, способной уловить мгновение в его полнокровной земной реальности и силе.
Ведущие встречи Иван Курбаков и Петр Кочетков прочтут свои переводы из этого и последующего сборника, обсудят важные для Бонфуа источники его ранней поэтики, а также обратятся к теоретическим эссе Бонфуа, чей диапазон простирается от новой апологии поэтического ремесла до искусства эпохи возрождения и географии чудесного. В конце встречи ведущие поразмышляют над эволюцией стиля Бонфуа в произведениях позднего периода, известных русскоязычному читателю благодаря выдающимся переводам Марка Гринберга.
Регистрация на встречу — на странице курса
Île Thélème
18 декабря в 19:30 состоится новая встреча курса «Поэтики Земли», посвященная французскому поэту, переводчику и эссеисту Иву Бонфуа. Принадлежащий тому же поколению, что и герои предыдущих встреч Андре дю Буше и Филипп Жакоте, поэт дебютировал в 1953 году…
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
небольшой рассказ, написанный около года назад. спасибо журналу за публикацию.
https://postnonfiction.org/narratives/kochetkov-brak/
https://postnonfiction.org/narratives/kochetkov-brak/
postnonfiction.org
Брак. Петр Кочетков
...разумеется, за те 15-20 минут, пока он вертел ее в руках, он уже успел 15-20 раз назвать ее про себя и вслух «идеальной книгой», «Книгой книг», «прообразом», первичным бульоном, квантовой пустотой, материей первого дня творения, девственным телом, белком…
…в очередной раз поставить вопрос о соотношении поэзии и природы (мира).
Никакое существо не наделено «творчеством». Никакой поэзии как «творчества», как создания чего-то нового, вообще как создания чего-то, никогда ни в какую эпоху просто не существовало и в целом существовать не могло.
Материя податлива, единственно референтна, самодостаточна.
Поэзия ничего не создает, и ни на что, в бытии мира, не «влияет» (ее наличие или отсутствие самодостаточности мира безразличны).
Поэзия в пределе не является, не обязана быть, и «подражанием». Мир открывается как единство трагическое и становящееся, неравное самому себе; «подражать» такому единству, выставлять его и разыгрывать возможно, но всегда недостаточно; подражание заведомо падшему миру может иметь лишь относительный, но не абсолютный, смысл.
Поскольку природный мир не равен истине, подражание ему не может быть конечной целью поэзии; однако создание по этой причине философии искусства как «творения» является самообманом.
Остается то, что природный мир является хотя и падшим, то есть оторванным от истины, но все же неотъемлемо тварным, то есть неотчуждаемым от сотворившего (и творящего) его Бога и его замысла, суть которого также неизменно неотчуждаема от материи. У поэзии, как и у чего угодно человеческого, прямого доступа к замыслу быть не может, поскольку она всегда движется изнутри опыта мира. Единственный доступ к замыслу возможен через Откровение со стороны Бога, на которое поэзия как опыт мира ориентируется для самопрояснения и направления.
Поэзия как опыт движется изнутри опыта мира, а именно — изнутри самого ядра мирового существования; поэтический опыт можно описать как опыт включения себя в мир в самой глубине, остроте и очевидности его положения-существования, совмещающего полноту и нехватку одновременно; поэтический текст как законченное целое является отражением того усилия, которое человек делает ради включения себя в общее положение мира, чтобы всем существом войти в то знание, что «вся тварь совокупно стенает и мучается доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего». Эта совокупность стенания и ожидания, соединяющая все сотворенное в его нынешнем состоянии, и есть то, что в христианском понимании по-настоящему может и должна являть поэзия; являть, именно потому, что стихотворный текст сам является пульсирующим оттиском усилия самоосознания и воссоединения с общей судьбой творения, и усилие это выражается прежде всего в самой работе подбора сочетаний звуков и слов, где нахождение верных сочетаний (в чуде, что одни слова точнее, чем другие) подобно высечению из самого себя искр верности и правды;
соотношение поэзии и природы осуществляется как взаимное открытие человека и мира в единстве их пути и основы, как усилие по утверждению этого открытия вопреки забвению.
#.
Никакое существо не наделено «творчеством». Никакой поэзии как «творчества», как создания чего-то нового, вообще как создания чего-то, никогда ни в какую эпоху просто не существовало и в целом существовать не могло.
Материя податлива, единственно референтна, самодостаточна.
Поэзия ничего не создает, и ни на что, в бытии мира, не «влияет» (ее наличие или отсутствие самодостаточности мира безразличны).
Поэзия в пределе не является, не обязана быть, и «подражанием». Мир открывается как единство трагическое и становящееся, неравное самому себе; «подражать» такому единству, выставлять его и разыгрывать возможно, но всегда недостаточно; подражание заведомо падшему миру может иметь лишь относительный, но не абсолютный, смысл.
Поскольку природный мир не равен истине, подражание ему не может быть конечной целью поэзии; однако создание по этой причине философии искусства как «творения» является самообманом.
Остается то, что природный мир является хотя и падшим, то есть оторванным от истины, но все же неотъемлемо тварным, то есть неотчуждаемым от сотворившего (и творящего) его Бога и его замысла, суть которого также неизменно неотчуждаема от материи. У поэзии, как и у чего угодно человеческого, прямого доступа к замыслу быть не может, поскольку она всегда движется изнутри опыта мира. Единственный доступ к замыслу возможен через Откровение со стороны Бога, на которое поэзия как опыт мира ориентируется для самопрояснения и направления.
Поэзия как опыт движется изнутри опыта мира, а именно — изнутри самого ядра мирового существования; поэтический опыт можно описать как опыт включения себя в мир в самой глубине, остроте и очевидности его положения-существования, совмещающего полноту и нехватку одновременно; поэтический текст как законченное целое является отражением того усилия, которое человек делает ради включения себя в общее положение мира, чтобы всем существом войти в то знание, что «вся тварь совокупно стенает и мучается доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего». Эта совокупность стенания и ожидания, соединяющая все сотворенное в его нынешнем состоянии, и есть то, что в христианском понимании по-настоящему может и должна являть поэзия; являть, именно потому, что стихотворный текст сам является пульсирующим оттиском усилия самоосознания и воссоединения с общей судьбой творения, и усилие это выражается прежде всего в самой работе подбора сочетаний звуков и слов, где нахождение верных сочетаний (в чуде, что одни слова точнее, чем другие) подобно высечению из самого себя искр верности и правды;
соотношение поэзии и природы осуществляется как взаимное открытие человека и мира в единстве их пути и основы, как усилие по утверждению этого открытия вопреки забвению.
#.
…чем однако определяется точность подбора слов.
главным правилом будет, пожалуй, подбирать эпитеты, глаголы и метафоры (и сами существительные) так, чтобы они не являлись отражением отношения говорящего к предмету. слова, заряженные неким отношением, иными словами, некой психологией, могут быть использованы только в тех случаях, когда подобная психология имеет отношение к самой сути предмета, то есть психологизация говорит нам нечто о предмете самом по себе (например, когда мы используем для внечеловеческого слова, изначально необходимые для описания человеческих состояний).
в раскрытии предмета или положения нужно стремиться, прежде всего, к раскрытию его образа движения и существования, внутренней и внешней динамики в их нераздельности, того, каким образом предмет как духовно-материальное целое существует в целом мироздания. необходимо, поэтому, стремиться к предельной телесности языка, которая подразумевает вживание в телесность самого предмета, в его границы и векторы его взаимодействия и схождения с телами вовне и с его собственной осью внутри.
главной функцией метафоры, поэтому, должно быть прямое и необходимое (то есть такое, без которого нельзя обойтись) раскрытие внутреннего существа предмета, которое не зависит от каких-либо состояний или отношений того, кто говорит, а также не имеет целью как-либо приблизить предмет или его очеловечить (или раскрыть его через человеческое, если в этом нет необходимости, исходящей из самого предмета). различия в метафорических раскрытиях одного и того же предмета будут зависеть как от взятого угла зрения, так и от меры вхождения в природу его развертывания.
иначе говоря, необходимо раскрыть жизнь предмета или положения в ее сложности и многогранности, вжиться в нее, как в собственное тело, раскрывая образы ее мета-физического движения с анатомической ясностью, но так, чтобы речь не превращалась в анатомический стол, а следовала за динамикой становления к точке, где все образы и конечности вновь и вновь собираются в бесконечное-органическое-открытое-цельное единство.
#.
главным правилом будет, пожалуй, подбирать эпитеты, глаголы и метафоры (и сами существительные) так, чтобы они не являлись отражением отношения говорящего к предмету. слова, заряженные неким отношением, иными словами, некой психологией, могут быть использованы только в тех случаях, когда подобная психология имеет отношение к самой сути предмета, то есть психологизация говорит нам нечто о предмете самом по себе (например, когда мы используем для внечеловеческого слова, изначально необходимые для описания человеческих состояний).
в раскрытии предмета или положения нужно стремиться, прежде всего, к раскрытию его образа движения и существования, внутренней и внешней динамики в их нераздельности, того, каким образом предмет как духовно-материальное целое существует в целом мироздания. необходимо, поэтому, стремиться к предельной телесности языка, которая подразумевает вживание в телесность самого предмета, в его границы и векторы его взаимодействия и схождения с телами вовне и с его собственной осью внутри.
главной функцией метафоры, поэтому, должно быть прямое и необходимое (то есть такое, без которого нельзя обойтись) раскрытие внутреннего существа предмета, которое не зависит от каких-либо состояний или отношений того, кто говорит, а также не имеет целью как-либо приблизить предмет или его очеловечить (или раскрыть его через человеческое, если в этом нет необходимости, исходящей из самого предмета). различия в метафорических раскрытиях одного и того же предмета будут зависеть как от взятого угла зрения, так и от меры вхождения в природу его развертывания.
иначе говоря, необходимо раскрыть жизнь предмета или положения в ее сложности и многогранности, вжиться в нее, как в собственное тело, раскрывая образы ее мета-физического движения с анатомической ясностью, но так, чтобы речь не превращалась в анатомический стол, а следовала за динамикой становления к точке, где все образы и конечности вновь и вновь собираются в бесконечное-органическое-открытое-цельное единство.
#.
Через несколько дней в уникальном месте беседа замечательных дорогих людей
Forwarded from Библиотека Des Esseintes Press
В последний понедельник года анонсируем первое январское событие — вечер памяти поэта Владимира Лапина.
Так о нем писала в январе 2005 года, в самые первые дни после его кончины, Ольга Седакова:
Прошло два десятилетия, но эта небольшая статья, почти заметка, так и остается едва ли не единственным словом внимания, почтения и любви, обращенным к ушедшему поэту. Это кажется невозможным, но и... логичным. Поэзия, почти растворенная в привычном для нас сыроватом, промозглом воздухе, заметная не больше инея и измороси и столь же мимолетная, стесняющаяся себя самой, ускользающая — она и по смерти поэта остается столь же бесприютной, как и при его жизни.
Поэзия — только намёк на поэта,
Всего лишь дымок ожиданья, надежда на лето,
А позже на осень, а после — мечта о мечте;
И всё в ней — вопрос о вопросе и речь о безгласьи:
Да, собственно, этим она и не родственна прозе, извечно учащейся в классе,
Искусству шагать по последней, предельной и твёрдой черте.
Но именно в ней-то, кому-нибудь лишней (не всем до намёка), —
В поэзии, именно в ней полнозвучье — и слышно пророка.
Книга Владимира Лапина, собирающая, сохраняющая как можно больше из написанного им с шестидесятых по нулевые, — необходима. Чтобы понимание этой необходимости вылилось в конкретное дело, и долгожданная книга все-таки появилась, на вечере памяти Владимира Лапина будет организован сбор средств на издание книги.
Участвуют: Ольга Седакова, Ольга Балла-Гертман, Петр Епифанов.
Будем слушать рассказ Ольги Александровны о Владимире Лапине, с которым ее связывала многолетняя дружба, и читать стихи поэта.
18 января в 18:00
регистрация
присоединиться online
Так о нем писала в январе 2005 года, в самые первые дни после его кончины, Ольга Седакова:
...Среди поэзии «новой волны», на фоне раскрепощенного «актуального искусства» последнего десятилетия голос Лапина был настолько же неуместен, как и во времена подцензурной словесности. Поздно говорить о том, что голос этот был достоин куда большего внимания, а сам говоривший – не таких ужасающих условий жизни (менее обеспеченного человека среди моих небогатых друзей и знакомых не было). Не трудно надеяться на то, что рано или поздно это заслуженное внимание к тому, что писал Владимир Лапин (а он не переставал писать до последних дней) еще придет, что его неопубликованные сочинения будут собраны и изданы. Лапин пришел в русскую поэзию со своим тоном, а такие вещи случаются не часто – и даром не проходят.
Прошло два десятилетия, но эта небольшая статья, почти заметка, так и остается едва ли не единственным словом внимания, почтения и любви, обращенным к ушедшему поэту. Это кажется невозможным, но и... логичным. Поэзия, почти растворенная в привычном для нас сыроватом, промозглом воздухе, заметная не больше инея и измороси и столь же мимолетная, стесняющаяся себя самой, ускользающая — она и по смерти поэта остается столь же бесприютной, как и при его жизни.
Поэзия — только намёк на поэта,
Всего лишь дымок ожиданья, надежда на лето,
А позже на осень, а после — мечта о мечте;
И всё в ней — вопрос о вопросе и речь о безгласьи:
Да, собственно, этим она и не родственна прозе, извечно учащейся в классе,
Искусству шагать по последней, предельной и твёрдой черте.
Но именно в ней-то, кому-нибудь лишней (не всем до намёка), —
В поэзии, именно в ней полнозвучье — и слышно пророка.
Книга Владимира Лапина, собирающая, сохраняющая как можно больше из написанного им с шестидесятых по нулевые, — необходима. Чтобы понимание этой необходимости вылилось в конкретное дело, и долгожданная книга все-таки появилась, на вечере памяти Владимира Лапина будет организован сбор средств на издание книги.
Участвуют: Ольга Седакова, Ольга Балла-Гертман, Петр Епифанов.
Будем слушать рассказ Ольги Александровны о Владимире Лапине, с которым ее связывала многолетняя дружба, и читать стихи поэта.
18 января в 18:00
регистрация
присоединиться online
Forwarded from стас мокин
новый сборник стихов
послесловие — петр кочетков
вы можете поддержать выход книги, поучаствовав в краудфандинге
(или, если у вас другой банк, номер сбера: 2202206832207687)
каждый, кто пожертвует от 500
рублей, получит экземпляр (напишите, пожалуйста, мне (@oooosfj))
до встреч и спасибо!
послесловие — петр кочетков
вы можете поддержать выход книги, поучаствовав в краудфандинге
(или, если у вас другой банк, номер сбера: 2202206832207687)
каждый, кто пожертвует от 500
рублей, получит экземпляр (напишите, пожалуйста, мне (@oooosfj))
до встреч и спасибо!
Forwarded from Библиотека Des Esseintes Press
Трактат «Укоренение» — последняя и незавершённая работа философа Симоны Вейль. Задуманный как введение к проекту «Декларации обязанностей по отношению к человеку», текст разросся до масштабного исследования: от анализа поражения Франции в 1940 году до изложения основ её политической и этической философии. Это итоговый труд, выходящий за рамки своего времени.
О книге, а также о личности и мысли Симоны Вейль поговорят переводчик издания Пётр Епифанов, философы Виктория Файбышенко и Александр Марков.
1 февраля в 18:00
регистрация
присоединиться online
О книге, а также о личности и мысли Симоны Вейль поговорят переводчик издания Пётр Епифанов, философы Виктория Файбышенко и Александр Марков.
1 февраля в 18:00
регистрация
присоединиться online