Беседа о. А. Сурожского с М. Ласки.
Солипсизм, определенный познавательный эгоцентризм атеистического сознания. Существует только Я, и источником всех переживаний Я являются компоненты внутри системы Я (биологические, психологические, социальные). Все иррациональное и выбивающееся из системы является таковым лишь пока не введено в самопожирающий круг системы, не объяснено в рамках и терминах системы. Это как тотальное отрицание радикально Другого и Иного - весь получаемый опыт сводится к уже известному и заложенному в рамках Я. Субъективный идеализм и атеизм здесь в очередной раз сходятся - человек является самодостаточной и самовоспроизводящей монадой, куда не может проникнуть ничего извне, ничего радикально нового.
Митр. Антоний: «Но верующий почему-то скажет (по той причине, по которой вы признаете красоту в музыке, в природе, в искусстве): «Опыт, который я пережил, принадлежит не моим эмоциям, самообольщению, не моему физическому состоянию данного момента, то была встреча с чем-то иным, глубоко отличным от меня, что, даже при некоторых познаниях в социологии, психологии или биологии, я не могу отнести к чему-то во мне самом, присущему мне».
М. Ласки: «Это и есть основоположная разница между нами! Переживание, с которым мы столкнулись, - отлично ли оно от нас самих? Является ли оно самопроизвольным чувством или произведено другим, берет начало извне? Не в этом ли главное различие между нами?»
Митр. Антоний: «Да. Верующий скажет: «Я объективно знаю, что Бог есть; это означает, что мое познание - приобретено, а не надуманно». Но разве то же самое не относится к иррациональному опыту в обычной жизни? Опыту, подобному любви, чувству красоты в искусстве, в музыке?»
М. Ласки: «Я готова предположить, что чувство красоты иррационально, необъяснимо лишь до поры…»
Солипсизм, определенный познавательный эгоцентризм атеистического сознания. Существует только Я, и источником всех переживаний Я являются компоненты внутри системы Я (биологические, психологические, социальные). Все иррациональное и выбивающееся из системы является таковым лишь пока не введено в самопожирающий круг системы, не объяснено в рамках и терминах системы. Это как тотальное отрицание радикально Другого и Иного - весь получаемый опыт сводится к уже известному и заложенному в рамках Я. Субъективный идеализм и атеизм здесь в очередной раз сходятся - человек является самодостаточной и самовоспроизводящей монадой, куда не может проникнуть ничего извне, ничего радикально нового.
Митр. Антоний: «Но верующий почему-то скажет (по той причине, по которой вы признаете красоту в музыке, в природе, в искусстве): «Опыт, который я пережил, принадлежит не моим эмоциям, самообольщению, не моему физическому состоянию данного момента, то была встреча с чем-то иным, глубоко отличным от меня, что, даже при некоторых познаниях в социологии, психологии или биологии, я не могу отнести к чему-то во мне самом, присущему мне».
М. Ласки: «Это и есть основоположная разница между нами! Переживание, с которым мы столкнулись, - отлично ли оно от нас самих? Является ли оно самопроизвольным чувством или произведено другим, берет начало извне? Не в этом ли главное различие между нами?»
Митр. Антоний: «Да. Верующий скажет: «Я объективно знаю, что Бог есть; это означает, что мое познание - приобретено, а не надуманно». Но разве то же самое не относится к иррациональному опыту в обычной жизни? Опыту, подобному любви, чувству красоты в искусстве, в музыке?»
М. Ласки: «Я готова предположить, что чувство красоты иррационально, необъяснимо лишь до поры…»
***
болят-гноят:
грязь-голод-взгляд
весна-война-снега
ходьба – хоть в сон хоть по крова
Но ноги – по гроба
И с грубым месивом в губах
сугробами в мольбах
как будто вина в погреба
Невинные слова
словно - хлеб-пуля-в поле-лба -
в бумагу погребал
болят-гноят:
грязь-голод-взгляд
весна-война-снега
ходьба – хоть в сон хоть по крова
Но ноги – по гроба
И с грубым месивом в губах
сугробами в мольбах
как будто вина в погреба
Невинные слова
словно - хлеб-пуля-в поле-лба -
в бумагу погребал
Метод, который в какой-то момент начал практиковать Толстой и который довел практически до совершенства, метод впоследствии названный Шкловским «остранение», имеет очень важное политически невыгодное для любого государства измерение, так как учит читателя, сталкивающегося с этим методом на практике, отделять факт, или то, что имело место быть (как бы «пропозицию» языка, «положение вещей») от тех чувств, которые этот факт вызывает, или от того аффекта, причиной которого является этот факт. Политика же в большинстве своем основана именно на аффекте, а не на логических доводах и убеждениях - по отношению к аффекту идеологии, в большинстве случаев, занимают случайное положение и служат лишь ширмой (неважно, фашизм, коммунизм, либерализм или монархизм) для непосредственного воздействия на неосознанные чувства и эмоции (и организация марширующей толпы под определенную музыку будет иметь поэтому гораздо больший политически эффект чем рациональные доводы в пользу какой-то позиции; все это очевидно).
Толстой же буквально заставляет читателя прийти к политической (и не только) осознанности, так как показывает разрыв между фактом и аффектом настолько наглядно, насколько возможно. Вот например из «Христианство и патриотизм»:
«Люди русские и французские жили много столетий, зная друг друга, входя иногда в дружеские, большею частью, к сожалению, в очень враждебные, вызываемые их правительствами, отношения друг с другом, и вдруг оттого, что два года тому назад французская эскадра прибыла в Кронштадт, и офицеры эскадры, вышедши на берег, в разных местах много ели и пили разного вина, выслушивая при этом и произнося много лживых и глупых слов, и оттого, что в 1893 году такая же русская эскадра прибыла в Тулон, и офицеры русской эскадры в Париже много ели и пили, выслушивая и произнося при этом еще больше лживых и глупых слов, сделалось то, что не только те люди, которые ели, пили и говорили, но и все те, которые присутствовали при этом, и все те даже, которые не присутствовали при этом, но только слышали и читали в газетах про это, все эти миллионы людей русских и французских вдруг вообразили себе, что они как-то особенно любят друг друга, т. е. все французы всех русских, и все русские всех французов».
То есть: факт - «ели, пили и говорили», аффект - «вообразили себе, что как-то особенно любят друг друга».
Толстой как бы пытается вывести безличностную, объективную структуру, скелет события, и отделить его от каких-либо наносных, внешних чувственных элементов, которыми этот скелет обрастает (и которые по существу не имеют к нему почти никакого отношения).
Можно только выразить сожаление, что такой действенный (по собственному опыту) метод имеет такое малое распространение и «пропаганду» как в стране, чей писатель дал этому методу развитие, так и, наверное, везде в мире.
Толстой же буквально заставляет читателя прийти к политической (и не только) осознанности, так как показывает разрыв между фактом и аффектом настолько наглядно, насколько возможно. Вот например из «Христианство и патриотизм»:
«Люди русские и французские жили много столетий, зная друг друга, входя иногда в дружеские, большею частью, к сожалению, в очень враждебные, вызываемые их правительствами, отношения друг с другом, и вдруг оттого, что два года тому назад французская эскадра прибыла в Кронштадт, и офицеры эскадры, вышедши на берег, в разных местах много ели и пили разного вина, выслушивая при этом и произнося много лживых и глупых слов, и оттого, что в 1893 году такая же русская эскадра прибыла в Тулон, и офицеры русской эскадры в Париже много ели и пили, выслушивая и произнося при этом еще больше лживых и глупых слов, сделалось то, что не только те люди, которые ели, пили и говорили, но и все те, которые присутствовали при этом, и все те даже, которые не присутствовали при этом, но только слышали и читали в газетах про это, все эти миллионы людей русских и французских вдруг вообразили себе, что они как-то особенно любят друг друга, т. е. все французы всех русских, и все русские всех французов».
То есть: факт - «ели, пили и говорили», аффект - «вообразили себе, что как-то особенно любят друг друга».
Толстой как бы пытается вывести безличностную, объективную структуру, скелет события, и отделить его от каких-либо наносных, внешних чувственных элементов, которыми этот скелет обрастает (и которые по существу не имеют к нему почти никакого отношения).
Можно только выразить сожаление, что такой действенный (по собственному опыту) метод имеет такое малое распространение и «пропаганду» как в стране, чей писатель дал этому методу развитие, так и, наверное, везде в мире.