Г. Сапгир
КОНТРАСТ
холод и морось с утра где сплавляется самость
и просвет - не ворота
густея как лава
и минутное солнце - не путь где силы связываются
зябко до глубины души
в мучительный узел
при мысли о жизни вам дурно
себя и обрящете
и при мысли о смерти не легче
мышцами духа
пейзаж дымится от отвращения
в себе и проснетесь
к самому себе - к бетону и скользкой земле всезнающим светом
вдруг заметил: всюду выбрызнуло
нет не зеленью - пока что намеками
недаром ночью в дожде и ветре
свет открыл коридоры колодцы пути...
КОНТРАСТ
холод и морось с утра где сплавляется самость
и просвет - не ворота
густея как лава
и минутное солнце - не путь где силы связываются
зябко до глубины души
в мучительный узел
при мысли о жизни вам дурно
себя и обрящете
и при мысли о смерти не легче
мышцами духа
пейзаж дымится от отвращения
в себе и проснетесь
к самому себе - к бетону и скользкой земле всезнающим светом
вдруг заметил: всюду выбрызнуло
нет не зеленью - пока что намеками
недаром ночью в дожде и ветре
свет открыл коридоры колодцы пути...
Филипп Жакоте
***
Toute fleur n’est que de la nuit
qui feint de s’être rapprochée
Mais là d’où son parfum s’élève
je ne puis espérer entrer
c’est pourquoi tant il me trouble
et me fait si longtemps veiller
devant cette porte fermée
Toute couleur, toute vie
naît d’où le regard s’arrête
Ce monde n’est que la crête
d’un invisible incendie
***
Toute fleur n’est que de la nuit
qui feint de s’être rapprochée
Mais là d’où son parfum s’élève
je ne puis espérer entrer
c’est pourquoi tant il me trouble
et me fait si longtemps veiller
devant cette porte fermée
Toute couleur, toute vie
naît d’où le regard s’arrête
Ce monde n’est que la crête
d’un invisible incendie
расположение вещей
Филипп Жакоте *** Toute fleur n’est que de la nuit qui feint de s’être rapprochée Mais là d’où son parfum s’élève je ne puis espérer entrer c’est pourquoi tant il me trouble et me fait si longtemps veiller devant cette porte fermée Toute couleur, toute…
Пер. Ольги Седаковой
Каждый цветок только ночи
внушенье будто она придвинулась ближе
Но туда откуда запах его восходит
я не могу, не надеюсь войти
потому он так меня мучит
и держит как на часах
перед этой закрытой дверью
Всякий цвет, всякая жизнь
рождается там где взгляд цепенеет
Этот мир не более чем гребень
невидимого пожара
Каждый цветок только ночи
внушенье будто она придвинулась ближе
Но туда откуда запах его восходит
я не могу, не надеюсь войти
потому он так меня мучит
и держит как на часах
перед этой закрытой дверью
Всякий цвет, всякая жизнь
рождается там где взгляд цепенеет
Этот мир не более чем гребень
невидимого пожара
Еще из последних бесед о. Антония Сурожского:
«Я вам уже приводил разговор, состоявшийся у меня много лет назад с одним из замечательных богословов, который был человеком молитвы и молчания, и то, что он говорил, исходило из его сердца и опыта, с В. Н. Лосским. Мы беседовали о языческих верованиях, и он сказал: «Вне христианства настоящего знания Бога нет». Я был слишком молод, чтобы спорить с ним, но не мог принять его утверждение, поэтому пошел домой (мы жили через дорогу), выписал восемь отрывков из Упанишад, древних индийских писаний, принес их ему и, да простит меня Господь за вранье, сказал: «Когда я читаю Отцов, то выписываю цитаты, которые меня особенно поразили, и всегда указываю имя автора, но вот восемь отрывков, где я забыл указать автора. Не могли бы вы посмотреть?» Он посмотрел и за несколько минут под каждой из цитат из Упанишад поставил имена величайших святых: Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Симеона Нового Богослова. И когда он закончил, я сказал: «Да, но все это из Упанишад». Он посмотрел на меня и ответил: «Мне придется пересмотреть свои взгляды заново»»
«Я вам уже приводил разговор, состоявшийся у меня много лет назад с одним из замечательных богословов, который был человеком молитвы и молчания, и то, что он говорил, исходило из его сердца и опыта, с В. Н. Лосским. Мы беседовали о языческих верованиях, и он сказал: «Вне христианства настоящего знания Бога нет». Я был слишком молод, чтобы спорить с ним, но не мог принять его утверждение, поэтому пошел домой (мы жили через дорогу), выписал восемь отрывков из Упанишад, древних индийских писаний, принес их ему и, да простит меня Господь за вранье, сказал: «Когда я читаю Отцов, то выписываю цитаты, которые меня особенно поразили, и всегда указываю имя автора, но вот восемь отрывков, где я забыл указать автора. Не могли бы вы посмотреть?» Он посмотрел и за несколько минут под каждой из цитат из Упанишад поставил имена величайших святых: Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста, Симеона Нового Богослова. И когда он закончил, я сказал: «Да, но все это из Упанишад». Он посмотрел на меня и ответил: «Мне придется пересмотреть свои взгляды заново»»
Филипп Жакоте
***
Où nul ne peut demeurer ni entrer
voilà vers quoi j’ai couru
la nuit venue
comme un paillard
Puis j’ai repris le roseau qui mesure
l’outil du patient
***
Où nul ne peut demeurer ni entrer
voilà vers quoi j’ai couru
la nuit venue
comme un paillard
Puis j’ai repris le roseau qui mesure
l’outil du patient
расположение вещей
Филипп Жакоте *** Où nul ne peut demeurer ni entrer voilà vers quoi j’ai couru la nuit venue comme un paillard Puis j’ai repris le roseau qui mesure l’outil du patient
Мой перевод
***
Где никому не остаться, куда не войти
вот к чему я побежал
едва ночь пришла
как грабитель
Потом вновь взял тростник что мерит
орудье терпения
***
Где никому не остаться, куда не войти
вот к чему я побежал
едва ночь пришла
как грабитель
Потом вновь взял тростник что мерит
орудье терпения
Хочется написать пару слов о чрезвычайно важном, как мне кажется, понятии «полумрака» у о. Антония Сурожского. Да, после грехопадения мы живем в мире, где нашим восприятием и нашими действиями в основном правит тьма, то есть хаос или омертвелая статика, тьма через нас вошла, каждый день входит в этот мир, затмевая наш собственный взгляд и наши отношения с бытием, и с Богом. Но, несмотря на это, даже в этом мире сохраняется отблеск, луч или проблеск света, божественного света, сияющего во всем и везде, где-то больше а где-то меньше, но не потухающего никогда («и свет во тьме светит, и тьма не объяла его»). Мы видим мир (и самого Бога) «сквозь тусклое стекло, гадательно» - именно потому, что в нашем восприятии, внутри нас самих тьма и свет переплетены, смешаны друг с другом в светотени или в «полумраке», про который и пишет о. Антоний. Есть «полумрак» истории, человеческой истории, где непроглядная тьма соседствует с еле заметным свечением; полумрак внутри каждого окружающего нас человека, полумрак природного мира, и тд. Но есть и еще одна область, где это понятие необходимо постоянно держать в голове - область взаимодействия с текстами, область герменевтики, особенно сейчас, когда тексты прошлого постоянно подвергаются этической переоценке. Из светотени соткан любой текст - и Ветхий, и даже Новый завет, свет и тьма есть в любых текстах, посвященных описанию опыта отношений с Богом (и ни один из них поэтому не может претендовать на абсолютную истину, а лишь на некоторую меру истинности). Точно так же полумрака - именно полумрака - полны тексты Толстого и Достоевского, Гоголя, Пушкина, Шекспира - все они одновременно являются и провозвестниками света, и носителями властной или какой-либо другой тьмы. Но всегда и во всем необходимо видеть, учиться видеть, различать, прозревать, даже когда это кажется совсем невозможным, - обе стороны, и не отбрасывать тот или иной текст потому, что в нем, как выяснилось, есть и тьма, и даже много тьмы - а все-таки пытаться различать и видеть свет, и быть благодарным за него.
Беседа о. А. Сурожского с М. Ласки.
Солипсизм, определенный познавательный эгоцентризм атеистического сознания. Существует только Я, и источником всех переживаний Я являются компоненты внутри системы Я (биологические, психологические, социальные). Все иррациональное и выбивающееся из системы является таковым лишь пока не введено в самопожирающий круг системы, не объяснено в рамках и терминах системы. Это как тотальное отрицание радикально Другого и Иного - весь получаемый опыт сводится к уже известному и заложенному в рамках Я. Субъективный идеализм и атеизм здесь в очередной раз сходятся - человек является самодостаточной и самовоспроизводящей монадой, куда не может проникнуть ничего извне, ничего радикально нового.
Митр. Антоний: «Но верующий почему-то скажет (по той причине, по которой вы признаете красоту в музыке, в природе, в искусстве): «Опыт, который я пережил, принадлежит не моим эмоциям, самообольщению, не моему физическому состоянию данного момента, то была встреча с чем-то иным, глубоко отличным от меня, что, даже при некоторых познаниях в социологии, психологии или биологии, я не могу отнести к чему-то во мне самом, присущему мне».
М. Ласки: «Это и есть основоположная разница между нами! Переживание, с которым мы столкнулись, - отлично ли оно от нас самих? Является ли оно самопроизвольным чувством или произведено другим, берет начало извне? Не в этом ли главное различие между нами?»
Митр. Антоний: «Да. Верующий скажет: «Я объективно знаю, что Бог есть; это означает, что мое познание - приобретено, а не надуманно». Но разве то же самое не относится к иррациональному опыту в обычной жизни? Опыту, подобному любви, чувству красоты в искусстве, в музыке?»
М. Ласки: «Я готова предположить, что чувство красоты иррационально, необъяснимо лишь до поры…»
Солипсизм, определенный познавательный эгоцентризм атеистического сознания. Существует только Я, и источником всех переживаний Я являются компоненты внутри системы Я (биологические, психологические, социальные). Все иррациональное и выбивающееся из системы является таковым лишь пока не введено в самопожирающий круг системы, не объяснено в рамках и терминах системы. Это как тотальное отрицание радикально Другого и Иного - весь получаемый опыт сводится к уже известному и заложенному в рамках Я. Субъективный идеализм и атеизм здесь в очередной раз сходятся - человек является самодостаточной и самовоспроизводящей монадой, куда не может проникнуть ничего извне, ничего радикально нового.
Митр. Антоний: «Но верующий почему-то скажет (по той причине, по которой вы признаете красоту в музыке, в природе, в искусстве): «Опыт, который я пережил, принадлежит не моим эмоциям, самообольщению, не моему физическому состоянию данного момента, то была встреча с чем-то иным, глубоко отличным от меня, что, даже при некоторых познаниях в социологии, психологии или биологии, я не могу отнести к чему-то во мне самом, присущему мне».
М. Ласки: «Это и есть основоположная разница между нами! Переживание, с которым мы столкнулись, - отлично ли оно от нас самих? Является ли оно самопроизвольным чувством или произведено другим, берет начало извне? Не в этом ли главное различие между нами?»
Митр. Антоний: «Да. Верующий скажет: «Я объективно знаю, что Бог есть; это означает, что мое познание - приобретено, а не надуманно». Но разве то же самое не относится к иррациональному опыту в обычной жизни? Опыту, подобному любви, чувству красоты в искусстве, в музыке?»
М. Ласки: «Я готова предположить, что чувство красоты иррационально, необъяснимо лишь до поры…»
***
болят-гноят:
грязь-голод-взгляд
весна-война-снега
ходьба – хоть в сон хоть по крова
Но ноги – по гроба
И с грубым месивом в губах
сугробами в мольбах
как будто вина в погреба
Невинные слова
словно - хлеб-пуля-в поле-лба -
в бумагу погребал
болят-гноят:
грязь-голод-взгляд
весна-война-снега
ходьба – хоть в сон хоть по крова
Но ноги – по гроба
И с грубым месивом в губах
сугробами в мольбах
как будто вина в погреба
Невинные слова
словно - хлеб-пуля-в поле-лба -
в бумагу погребал
Метод, который в какой-то момент начал практиковать Толстой и который довел практически до совершенства, метод впоследствии названный Шкловским «остранение», имеет очень важное политически невыгодное для любого государства измерение, так как учит читателя, сталкивающегося с этим методом на практике, отделять факт, или то, что имело место быть (как бы «пропозицию» языка, «положение вещей») от тех чувств, которые этот факт вызывает, или от того аффекта, причиной которого является этот факт. Политика же в большинстве своем основана именно на аффекте, а не на логических доводах и убеждениях - по отношению к аффекту идеологии, в большинстве случаев, занимают случайное положение и служат лишь ширмой (неважно, фашизм, коммунизм, либерализм или монархизм) для непосредственного воздействия на неосознанные чувства и эмоции (и организация марширующей толпы под определенную музыку будет иметь поэтому гораздо больший политически эффект чем рациональные доводы в пользу какой-то позиции; все это очевидно).
Толстой же буквально заставляет читателя прийти к политической (и не только) осознанности, так как показывает разрыв между фактом и аффектом настолько наглядно, насколько возможно. Вот например из «Христианство и патриотизм»:
«Люди русские и французские жили много столетий, зная друг друга, входя иногда в дружеские, большею частью, к сожалению, в очень враждебные, вызываемые их правительствами, отношения друг с другом, и вдруг оттого, что два года тому назад французская эскадра прибыла в Кронштадт, и офицеры эскадры, вышедши на берег, в разных местах много ели и пили разного вина, выслушивая при этом и произнося много лживых и глупых слов, и оттого, что в 1893 году такая же русская эскадра прибыла в Тулон, и офицеры русской эскадры в Париже много ели и пили, выслушивая и произнося при этом еще больше лживых и глупых слов, сделалось то, что не только те люди, которые ели, пили и говорили, но и все те, которые присутствовали при этом, и все те даже, которые не присутствовали при этом, но только слышали и читали в газетах про это, все эти миллионы людей русских и французских вдруг вообразили себе, что они как-то особенно любят друг друга, т. е. все французы всех русских, и все русские всех французов».
То есть: факт - «ели, пили и говорили», аффект - «вообразили себе, что как-то особенно любят друг друга».
Толстой как бы пытается вывести безличностную, объективную структуру, скелет события, и отделить его от каких-либо наносных, внешних чувственных элементов, которыми этот скелет обрастает (и которые по существу не имеют к нему почти никакого отношения).
Можно только выразить сожаление, что такой действенный (по собственному опыту) метод имеет такое малое распространение и «пропаганду» как в стране, чей писатель дал этому методу развитие, так и, наверное, везде в мире.
Толстой же буквально заставляет читателя прийти к политической (и не только) осознанности, так как показывает разрыв между фактом и аффектом настолько наглядно, насколько возможно. Вот например из «Христианство и патриотизм»:
«Люди русские и французские жили много столетий, зная друг друга, входя иногда в дружеские, большею частью, к сожалению, в очень враждебные, вызываемые их правительствами, отношения друг с другом, и вдруг оттого, что два года тому назад французская эскадра прибыла в Кронштадт, и офицеры эскадры, вышедши на берег, в разных местах много ели и пили разного вина, выслушивая при этом и произнося много лживых и глупых слов, и оттого, что в 1893 году такая же русская эскадра прибыла в Тулон, и офицеры русской эскадры в Париже много ели и пили, выслушивая и произнося при этом еще больше лживых и глупых слов, сделалось то, что не только те люди, которые ели, пили и говорили, но и все те, которые присутствовали при этом, и все те даже, которые не присутствовали при этом, но только слышали и читали в газетах про это, все эти миллионы людей русских и французских вдруг вообразили себе, что они как-то особенно любят друг друга, т. е. все французы всех русских, и все русские всех французов».
То есть: факт - «ели, пили и говорили», аффект - «вообразили себе, что как-то особенно любят друг друга».
Толстой как бы пытается вывести безличностную, объективную структуру, скелет события, и отделить его от каких-либо наносных, внешних чувственных элементов, которыми этот скелет обрастает (и которые по существу не имеют к нему почти никакого отношения).
Можно только выразить сожаление, что такой действенный (по собственному опыту) метод имеет такое малое распространение и «пропаганду» как в стране, чей писатель дал этому методу развитие, так и, наверное, везде в мире.