#проверенонасебе Ну вот, допустим, собрались вы в гости к Гурьянову. Теперь туда пускают всех, не только Джоанну Стингрей с Каспаряном и Новиковым. Кормить там не будут, поэтому лучшее, что можно сделать, — хорошенько подкрепиться и выпить кофе за углом в «Кофейном треугольнике» (Некрасова, 2), который расположился в доме поэта-правдоруба в прошлом ноябре.

Треугольник (судя по подаче, приятный и равнобедренный, см. фото) — это хорошо. Это лучше надоевших кругов с квадратами, не говоря уже о пошлых ромбах. Треугольник не содержит лишнего, он компактен, энергичен и напорист.

На самом деле, «кофейным треугольником» называют место в Колумбии, откуда есть пошло кофейное фермерство как таковое. Западные предгорья Анд (звучит-то как!). Три смежных региона в 2011 году присоединились к объектам Всемирного наследия ЮНЕСКО, ибо этот «треугольник» представляет собой сплошь пейзажи с красотами, утыканные милыми колумбийскими городками и прочими прелестями. Ну, то есть, абсолютная аутентичность, вызывающая зависть к тем, кто там побывал.

«Треугольник» до сих пор снабжает землян «топовыми» сортами кофе. И во всех этих сортах, как в русском алфавите, разбираются Дарья и Илья, идейные вдохновители заведения, кофейные сомелье, которые сначала влюбились в кофе, а потом друг в друга. Царь-Пётр остался бы ими доволен: очень ему не хватало энергичных амбассадоров, разделяющих его кофейные пристрастия.

«Треугольник» (на Некрасова, не в Андах) — место очень стильное, но уютное. И при этом интересное, добросовестное и радушное. Этот текст, например, пишется из чистой, беспримесной симпатии, а не за чашку капучино (который там великолепен). Один только вид их брауниз вызывает плохо контролируемое вожделение, и, судя по размеру пирожных, ни Дарья, ни Илья в шринкфляцию играть не собираются.

В «Треугольнике» (на Некрасова) можно отобедать, отзавтракать и, наверное, даже отужинать на колумбийский манер в тени чего-то, напоминающего пальмы. А если вы не готовы к поглощению «бандехи», возьмите родные домашние сырнички — ребята лепят их сами.

Цены как цены (это всё-таки не забегаловка). За большую керамическую чашку флэта отдать три жетона на метро — не жалко.

В общем, не проходите мимо. А подписчиков обаятельного ТГ-канала «Кофейный треугольник» поят и кормят на одну десятую дешевле, чем не подписчиков. Имейте в виду.

#протятр А ещё на прошлой неделе, в аккурат накануне Великой среды — дня, когда Иуда приступил к исполнению подлого и недоброго, — «Поребрик» внимательно рассмотрел спектакль Романа Муромцева «Из Кариота». Густой и сложно сочинённый сказ о самых драматичных днях в истории человечества регулярно показывают в «Узле» (бывшем телефонном) всё на той же улице Некрасова.

Разбор многослойных полётов во сне и наяву от лица библейских персонажей потянул бы на полновесную кандидатскую 3 в 1: по истории религии, философии и литературе с привлечением психоаналитических источников в части, посвящённой мотивам нескладного скрюченного человека из Кариота. Именно так — нескладно и скрюченно — играет Иуду Анна Щетинина, своей пластичностью создавая приятный «сквознячок» в душном и захламленном пространстве спектакля.

На сцене — постапокалиптическое нагромождение предметов. Ржавые горка и качели, невьянский Иисус, пригорюнившийся деревянным истуканом (ибо речь не о нём), замотанное в чёрный полиэтилен распятие и песочница, наполненная камнями, которые Фома, Иуда и Пётр то собирают, то разбрасывают. Да, есть ещё многофункциональная рыбина. Её ловят, её едят; она же служит Иуде телефоном для связи с «оперативниками» Понтия Пилата. То ли странная сказка, то ли нелёгкий сон, приснившийся в жарко натопленном ноябрьском помещении.

В голове — бесконечная «матрёшка» смыслов, вложенных один в другой. Фиксировать каждый по ходу спектакля сложно: вроде и мелькнёт какое озарение, но тут же сгинет мутным дежавю. «Объяснительные» от профессиональных театроведов помогают мало: «лингводудос» (с) критиков фонит растерянностью перед многослойной смысловой махиной, заботливо нагороженной режиссёром.

Не захлебнуться в этом спрессованном постмодернизме — часто смешном и эффектном — помогает запредельно талантливая игра Анны Щетининой. Нет, Кормилкин и Честнов, конечно, тоже мастера, но им достались статичные и из-за этого немного пыльные образы. Пётр и Фома, хоть и превращаются в Достоевского и Толстого (не спрашивайте, но это хорошо), остаются ролями второго плана. А всё внимание и зрителей, и режиссёра адресовано Иуде — несчастному, подвижному, обиженному, преданному (да да) и предающему ребёнку, проверяющему границы дозволенного и готовому во имя любви погубить, чтобы возвеличить.

Он бунтует, мечется, сомневается, хитрит, по-детски радуется всем сердцем и тем же сердцем ненавидит. Он не игрушка, он живой — сложный, болезненный человек из Кариота. В ярком эмоциональном остатке Иуда в исполнении Щетининой вызывает смесь жалости и симпатии, настоянную на отвращении.

Предательство №1 во всей мировой культуре не так простó, как кажется, и уж тем более не так корыстно. 30 сребренников — не бог весть какая сумма. Другое дело, что Иуда предал бы и бесплатно, но за денежку получилось гаже и подлее, что и подразумевал творимый им психологический эксперимент.

Иудин «выверт» открыл перед другими апостолами шикарную возможность: спасти Учителя, защитить, отбить, загрызть недругов зубами. Но Пётр и Фома, как дети в набитой камнями песочнице, только бубнили в своё оправдание: Он же сам хотел за всех пострадать, чего сразу мы-то? А вот этого биполярный рассудок Иуды, мечущийся от любви к ненависти и обратно, вынести уже не смог: одержимый человек из Кариота расстрелял соучеников из автомата (постмодернизм, а как же).

В общем, идите и смотрите. Ни скучно, ни спокойно не будет. Сначала все эти смыслы запустил Леонид Андреев, потом драматург Тимеркаев ужал великое до пьесы, режиссёр Муромцев наворотил постапокалипсиса. Ну, а потом за дело взялась обожаемая нами Анна Щетинина, и пазл сложился.

Аня, браво и спасибо! С нас букет.