Я не знаю, дойдёт ли это письмо. И дойдёшь ли ты до конца этих строк. Но если ты читаешь их, значит, боги всё же были ко мне благосклонны хотя бы в этом.

Пять лет. Я перестал считать дни, когда кровь заливала мои сапоги. Перестал узнавать своё лицо в тусклых клинках. Оно всё в шрамах, словно старая карта битв, которые я не хотел вести. Я видел, как умирают лучшие, и каждый раз удивлялся, почему я ещё стою. Чудо? Нет, Мари. Просто я слишком упрям, чтобы отдать смертям то, что когда-то обещал тебе.

Я изменился. Раньше я говорил о драконах и мечах с юношеским жаром. Теперь я говорю шёпотом, потому что горло перерезано хрипом. Моя левая рука почти не слушается, а правая помнит тяжесть оружия лучше, чем тепло твоей ладони. Я уставший, Мари. Уставший так, что хочется лечь в снег и не встать. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу твой свет. Тот самый, с которым я когда-то сравнил тебя. И я встаю.

Ты всё ещё моя единственная. Даже сейчас, когда я не тот, кого ты знала. Когда моя кожа помнит сталь, а не твои прикосновения. Я не прошу тебя ждать. Не прошу прощать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я жив. Жив только потому, что где-то там, за горизонтом, дышишь ты.

Если когда-нибудь наши пути пересекутся, ты можешь не узнать меня. И, возможно, это будет лучше. Потому что тот мальчик, который ушёл на войну, остался лежать в первой же битве. А здесь, на бумаге, перед тобой лишь его тень, чудом не ставшая прахом.

Прощай, моя звёздочка. Если я не вернусь, знай: я пытался. Всё это время я пытался вернуться к тебе.

Твой навеки, тот, кто когда-то был твоим рыцарем».

Я перечитываю эти слова уже сотый раз, и они всё ещё не укладываются в голове. Ты жив. Все эти годы я твердила себе, что ты мёртв. Что тебя больше нет. Что я никогда не услышу твоего голоса и не увижу твоего лица. Это единственное, что помогало мне не сойти с ума. А теперь ты пишешь. Живой. Со шрамами. Уставший. И я не знаю, что мне делать с этой правдой.

Пять лет, любимый. Пять долгих лет я стояла у окна и смотрела на восток. Я ждала весточки. Хотя бы одной строчки, хотя бы намёка, что ты дышишь. Но ты молчал. Год. Два. Три. Четыре. Я придумывала оправдания. Ранен. В плену. Потерял память. Тысячи причин, почему ты не пишешь. Но внутри я знала правду. Ты не хотел меня обнадёживать. Или, может, просто забыл.

Полгода назад мои родители сказали, что мы не можем больше ждать. Что их кормит земля, а земля без мужских рук пуста. Что моя младшая сестра не выйдет замуж, пока я не устроена. И я согласилась. Я не хотела, но я согласилась. Потому что надежда умирает последней, а моя умерла на четвёртый год. Я вышла за человека, которого не люблю. Он добрый. Он не бьёт. Он даёт моей семье хлеб. Но когда он обнимает меня, я закрываю глаза и представляю, что это ты. И ненавижу себя за это.

Ты говоришь, что изменился. Что тот мальчик остался в первой битве. Но ты хотя бы остался. А я похоронила тебя в своём сердце и научилась жить с пустотой. А теперь ты приходишь с этим письмом и воскрешаешь всё, что я так долго хоронила. Зачем? Зачем ты написал мне? Чтобы я знала, что ты жив, и снова начала ждать? Чтобы я разрывалась между долгом перед семьёй и любовью, которая меня убивает?

Я больше не твоя звёздочка. Я чужая жена. И я не могу бросить свою семью, даже если захочу. Я не могу вернуть тебя. Я не могу даже обнять тебя, чтобы убедиться, что ты настоящий.

Но знаешь что, мой рыцарь? Я всё ещё люблю тебя. Ненавижу себя за это, ненавижу тебя за это, но люблю. И эта любовь теперь моё проклятие. Ты жив, а я замужем. Ты пишешь, а мне нечего ответить. Только одно: ты должен жить. Ты обязан жить, слышишь? Потому что если ты умрёшь теперь, когда я знаю, что ты был жив всё это время, я не прощу себе. И не прощу тебе.

Прощай, мой единственный. На этот раз навсегда.