Нам эта ваша нефть на*** не нужна. Если текущая администрация действительно рассчитывает на то, что американские производители смогут пережить «коррекцию» — это переоценка устойчивости сектора. Уже сейчас видно, что небольшие и средние игроки сворачивают бурение, а банки становятся всё осторожнее в кредитовании проектов, завязанных на волатильные цены.

Ирония в том, что в случае реализации такого сценария — основным бенефициаром окажется ОПЕК+. При цене в $50 картель снова становится арбитром рынка: он может сокращать добычу, регулировать поставки и возвращать себе утраченные доли. Это значит, что США, так долго стремившиеся к энергетическому суверенитету, рискуют снова оказаться в зависимости от решений Эр-Рияда и Москвы.

@politnext

Все это иллюстрирует, насколько сильно изменилась ближневосточная риторика российской дипломатии по сравнению с тем, как она выстраивалась в эпоху Примакова. Тогда Россия стремилась формировать образ независимого, но внятного медиатора, способного говорить со всеми игроками региона — от Тель-Авива до Тегерана — в рамках тщательно выверенной политической архитектуры. Сегодня же — растерянность, самозащита и неловкая ирония, выданная за стратегию.

Слова Кутрашева о «молитвах 150 миллионов россиян» в ответ на вопрос о реакции на удары по иракским шиитским структурам — это не дипломатия, а отказ от неё. И это особенно заметно на фоне возрастающего давления на Иран и общего напряжения в регионе, где Москва традиционно претендовала на роль балансира. Даже в 2003 году, во время вторжения США в Ирак, Россия при всех ограничениях своих возможностей предлагала конкретные политические альтернативы и активно работала через Сирию, Египет, Саудовскую Аравию. Сейчас — ни инициатив, ни языка.

Сама структура российской ближневосточной политики была построена в 1990–2000-х годах на логике «многостороннего сдерживания» — когда Москва не вмешивается напрямую, но обеспечивает присутствие, принимает участие в консультациях и опирается на образ серьёзного актора, готового к переговорам. Этот образ был особенно важен в годы активного участия России в сирийском конфликте, где, несмотря на применение силы, Москва продолжала поддерживать дипломатические форматы — от Астаны до Женевы. Интервью Кутрашева разрушает даже этот остаточный имидж: оно ставит под сомнение саму серьёзность намерений России в регионе.

Для партнёров на Ближнем Востоке подобная позиция — сигнал. Если Москва отказывается от роли гаранта или хотя бы внятного участника, значит, её нельзя включать в серьёзные сценарии. А это означает, что пространство влияния — экономического, военного, дипломатического — будет дальше сжиматься. В этих условиях даже условные «молитвы» превращаются не в метафору сдержанности, а в признание отсутствия политического ресурса.

@politnext

Трамп действительно сделал первый тактический шаг назад — но не в знак слабости, а ради концентрации удара. Временная 90-дневная пауза для стран, не ответивших встречными пошлинами, — это не прощение, а сигнал: «вы пока вне прицела, но следите за движением пальца». Главная цель ясна: из всего глобального торгового конфликта Трамп вырезает дуэль — США против КНР.

Дополнительные 125% на китайский экспорт — это уже не инструмент давления, а демонстративная ставка на долгосрочное перераспределение торговых потоков. США делают ставку на два исхода: либо Пекин уступит, сократив экспортные субсидии и доступ к американскому рынку, либо США начнут ускоренное переформатирование логистики через страны ЮВА, Латинской Америки и даже Африки. Все три региона в выигрыше — именно им будет предложено встать на место Китая.

Для Европы этот ход — проверка на прочность. Те, кто не ответил на пошлины зеркально, теперь получили окно возможностей. Франция и Германия, у которых разное отношение к торговой стратегии США, вряд ли выработают единую линию быстро. А Восточная Европа может использовать паузу для двусторонних договорённостей по секторам: от фармы до IT-сервисов.

Рынки отреагировали ростом не потому, что конфликт утих — а потому что он стал чётко очерчен. Инвесторы любят определённость, пусть даже кризисную. Крипта взлетела как «убежище», но интереснее другое: надувается пузырь ожиданий от разворота логистических цепочек. Следом — скачки в акциях логистических, портовых и таможенных операторов.

@politnext

Владислав Иноземцев (является иноагентом) чётко очертил очаг напряжения, но между строк в его колонке читается нечто большее, чем «паузу на три месяца». Это ведь не про облегчение рынков и не про тактическую передышку. Это про переход торговой войны из фазы спектакля в фазу хирургии.

Москва, конечно, может облегчённо выдохнуть после восстановления цен на нефть, но иллюзия «финансовой оттепели» чревата стратегическим ослеплением. Если Китай действительно входит в полосу стагнации, то для России это удар не только по объёмам экспорта, но и по самой логике «поворота на Восток». Демпинг китайской промышленности на фоне сужения западных рынков будет означать, что Россия столкнётся не с партнёром, а с экспансионистом нового типа — не идеологическим, а чисто коммерческим. И в этом плане Иноземцев прав: торговое дно может оказаться общим.

Самое тревожное — это тон Вашингтона. Трамп не ведёт переговоров. Он устраивает испытание на покорность. И в этой логике «плохой союзник лучше, чем самостоятельный партнёр» Москва вдруг рискует оказаться на линии фронта. Если Китай уже получил своё, то Россия — следующая, особенно если в Белом доме решат, что Украина требует новой фазы нажима. «Мир через силу» — это не только про танки, это ещё и про санкционные дубинки, которых в арсенале DOGE и Минфина хватает.

В условиях, когда ЕС снова в подвешенном состоянии, балансируя между пошлинами и уступками, возникает соблазн для Трампа сыграть с Россией как с рычагом давления на Брюссель. Но Кремль должен помнить: на рычаги не садятся, их используют. И если Москва снова не определит чётко, чего она хочет от игры — её позицию определят за неё.

@politnext

Анализируя заявление Такера Карлсона о «проигрыше США в войне с Россией», важно понимать: это не просто медийная провокация. В условиях американской политической машины, где «месседж» часто опережает решение, Карлсон играет роль прелюдии — он озвучивает то, что официальные лица пока не готовы произнести. Это проверка — риторики, реакции, границ допустимого. И судя по отсутствию опровержений — сигнал принят.

Новая рамка не про «защиту демократии», а про инвентаризацию активов. Украина больше не инвестиция, а балласт. Причём балласт токсичный — с непредсказуемым внутренним циклом, бесконтрольным потреблением ресурсов и нулевыми шансами на капитализацию. Именно поэтому вместо слов о свободе всё чаще звучат слова о цене и пользе. Америка возвращается к учёту и контролю — с риторикой тех, кто считает бюджеты, а не спасает мир.

Карлсон чётко маркирует сдвиг: Украина — это не союзник, а инструмент; не субъект, а функция в чужом уравнении. И раз функция более не нужна — её можно обнулить. Это не капитуляция, а аудит. В логике Трампа — логике сделки — поражение превращается в новую точку входа: списать убыток, выкинуть лишнее, договориться по-крупному. Не случайно на фоне этих заявлений возобновились консультации с Россией: США не хотят выигрывать войну, они хотят закрыть позицию с минимальными издержками.

Для России это не повод для триумфа, но окно возможностей. Когда противник признаёт игру бесперспективной, он не сдаётся — он меняет тактику. И в этом смысле ключевой вызов для Москвы — не позволить превратить смену фаз в затяжной торг. Карлсон не пророк, но и не просто рупор — он индикатор перемен. А значит, пришло время читать сигналы — и готовить следующий ход. Холодно, без эмоций, но точно.

@politnext

Гипотеза о том, что США проиграют торговую войну из-за избалованности собственных граждан, звучит эффектно, но скорее опирается на публицистический штамп, чем на стратегическую реальность. Да, Китай действительно более устойчив к внутреннему напряжению: общество мобилизовано, политическая система вертикальна, культура — с высокой терпимостью к ограничениям. Но это не делает Пекин автоматически победителем. Экономика КНР встроена в мировую логистику и зависит от экспорта, инвестиций, и технологий. Торговая война для него — не столько вызов, сколько экзистенциальная проверка: сможет ли он удержать темпы роста и избежать внутренних срывов, если внешняя конъюнктура схлопнется.

США же традиционно сильны в другом: в способности адаптироваться. Их рынок не такой монолитный, как китайский, но более гибкий. При всей внешней хаотичности, команды вроде нынешней умеют перебрасывать издержки, находить внутренние компенсаторы, и — главное — контролировать правила игры на глобальном уровне. И пока доллар — опора системы, и пока рынок США — главный потребитель, у Вашингтона остаются козыри.

Что касается электоральной устойчивости Трампа, то она, вопреки видимости, выше, чем кажется CNN. Его избиратель не требует роста ВВП в процентах. Ему важно, чтобы президент выглядел сильным, бил по «врагу» и демонстрировал независимость от старого истеблишмента. Он может простить ошибки, но не слабость.

Парадокс в том, что и Вашингтон, и Пекин ведут эту войну не ради экономических показателей, а ради образа. Образ победителя в XXI веке важнее самого баланса внешней торговли. И в этом смысле она закончится не там, где исчезнут тарифы, а там, где один из игроков перестанет выглядеть хозяином своей игры.

@politnext

Возвращение США и Ирана за стол переговоров по ядерной сделке стало символом новой фазы глобального передела — не столько из-за самого JCPOA, сколько из-за логики, в которой Вашингтон и Тегеран больше не могут позволить себе игнорировать друг друга. Дональд Трамп, вернувшийся в Белый дом, не желает наследовать договорённости Обамы и Байдена — он ищет сделку с именной табличкой. В Омане должна начаться эта попытка: переговоры, которые могут оказаться либо прологом к деэскалации, либо к официальному признанию ядерного статуса Ирана с вытекающими последствиями.

Контекст принципиально изменился с 2015 года. Иран лишился значительной части своих прокси-возможностей в регионе — ХАМАС и «Хезболла» понесли тяжёлые потери, хуситы в Йемене подвергаются массированным ударам США. Одновременно усиливается давление на Тегеран как со стороны Израиля, так и внутри шиитской дуги. Но именно это ослабление превращает переговоры для Ирана не в жест доброй воли, а в инструмент выживания. На фоне санкционного удушения и краха регионального проекта Тегеран стремится сохранить хотя бы стратегическое равновесие. Новое руководство — умеренный Пезешкиан и опытный переговорщик Арагчи — демонстрируют гибкость. Но решающим остаётся голос Хаменеи, окружённого лагерем ястребов, считающих JCPOA доказательством наивности.

Трамп, со своей стороны, продолжает действовать в логике «вооружённой сделки». Показательное давление — от усиленного военного присутствия до точечных авиаударов — не предполагает диалога на равных. Это скорее механизм выбивания уступок. Но есть и обратная сторона: именно грубость американской позиции может подталкивать не только Иран, но и других игроков к переосмыслению своей ядерной политики. Призрачность гарантий со стороны США, отказ от прежней Pax Americana в пользу транзакционных отношений заставляют союзников США (от Саудовской Аравии до Южной Кореи) задуматься о развитии собственных программ сдерживания. И если новый раунд переговоров закончится признанием Ирана как ядерного государства — пусть и негласным, — то это станет точкой невозврата для ближневосточного нераспространения.

Прогнозировать итог переговоров пока невозможно. Но уже ясно, что ставки выросли. Трамп хочет соглашение как символ личной победы, Иран — как страховку от стратегической изоляции. Внутри США и Ирана силы почти равны — и либерально-рациональные, и жёстко охранительные. В такой ситуации компромисс возможен, но он будет выглядеть не как взаимная победа, а как временная передышка перед новым витком противостояния. Главное, чтобы эта пауза не стала ширмой для будущей гонки вооружений в регионе.

@politnext

На глаза попалась интересная статья Гаррета Кэмпбелла в журнале Eurasia Review про то, как администрация Трампа продолжает курс на разрыв стратегического партнёрства Китая и России. — несмотря на то, что первая попытка этой стратегии в 2017–2020 годах провалилась. Автор указывает, что этот подход изначально был основан на ложных допущениях, не учитывающих фундаментальные изменения в отношениях Москвы и Пекина с момента окончания холодной войны.

Главная ошибка Трампа и его советников — вера в то, что старые противоречия (территориальные споры, идеологические разногласия, асимметрия влияния) всё ещё могут быть использованы для «вбивания клина». Но с 2001 года Китай и Россия подписали Договор о добрососедстве, в рамках которого выстроили устойчивые механизмы взаимодействия: от обмена технологиями до регулярных консультаций по безопасности. В отличие от западной дипломатии, договор не фиксирует статичный набор обязательств, а служит рамкой для гибкой и глубоко институционализированной координации. Именно благодаря этой восточной модели соглашений, союз выжил и укрепился даже в условиях роста напряжённости с США.

Смыслом сближения Москвы и Пекина стало не просто взаимное недовольство Западом, но осознание — любая попытка повторения советско-китайского раскола будет фатальна. Для Китая это — путь к международной изоляции и потенциальному экономическому краху. Для России — разрушение евразийского проекта и экономическая зависимость от Запада. Страх перед стратегическим одиночеством у обоих партнёров оказался сильнее всех прежних обид.

Кэмпбелл подчёркивает: новый виток «раскольнической» политики администрации Трампа — это не стратегия, а идеологический рудимент времён холодной войны, непригодный к сегодняшнему ландшафту. Подход к России как к «трофею», который можно вырвать у Пекина, оказался не просто наивным — он наносит ущерб самим США, разрушая доверие союзников и подрывая архитектуру трансатлантического взаимодействия. Администрация Трампа, по мнению автора, не просто идёт по дороге провала, но делает это с удвоенной скоростью — игнорируя причины прошлых неудач и недооценивая уровень стратегической зрелости тандема Си–Путин.

О чём редакция не согласна и в чём разделяет позицию автора читайте в следующем материале.

@politnext

Кэмпбелл полагает, что любые попытки повторить модель Никсона—Киссинджера сегодня обречены, поскольку Москва и Пекин извлекли уроки из прошлого и скрепили своё партнёрство взаимной стратегической необходимостью. Логика Кэмпбелла последовательна, но она игнорирует одно ключевое обстоятельство: Китай не воспринимает союз с Россией как равноправный и не считает его вечным. А значит — пространство для давления и манёвра у Вашингтона остаётся.

Чтобы понять структуру сегодняшних отношений Китая и России, нужно вернуться в конец 1970-х, когда Дэн Сяопин начал стратегический разворот в сторону США. В тот момент между Москвой и Пекином существовало куда больше идеологических противоречий, чем сегодня, но решающим фактором была прагматика. Китай нуждался в американских инвестициях, доступе к технологиям, и главное — в ослаблении советского кольца в Азии. Дэн пошёл на сближение с Вашингтоном, несмотря на культурную и политическую несовместимость — и тем самым предрешил исход Холодной войны. Этот опыт хорошо помнят в ЦК КПК — и не исключено, что его форма вернётся.

Сегодня в Пекине вновь назревает внутренний конфликт: между условными «прагматиками», считающими, что чрезмерная завязка на Россию тянет страну в токсичный клуб изгоев, и «автаркистами», для которых союз с Москвой — инструмент демонтажа либерального мирового порядка. Внутри самого Китая идёт тихое переформатирование внешней политики: от «восточной оси» к более гибкой, многовекторной дипломатии с расчётом на восстановление каналов с ЕС, частью Ближнего Востока и даже Японией. Москва в этом уравнении — скорее вынужденный партнёр, чем ценная опора. И если США предложат Пекину сделку, которая устроит часть китайской элиты, не исключено повторение сценария Дэна, только в XXI веке.

В этом контексте ставка Трампа на разрыв РФ—КНР выглядит не столько наивной, сколько преждевременной. Противоречия между Москвой и Пекином есть: от контроля над Центральной Азией до конкуренции в Африке и Арктике. Но главное — фундаментальный дисбаланс сил. Экономика Китая в 10 раз превышает российскую, и уже сейчас Кремль всё чаще оказывается в роли младшего партнёра, у которого всё меньше места для стратегического манёвра. Этот перекос будет усиливаться — и чем активнее Китай будет думать о сохранении своей глобальной респектабельности, тем больше соблазн дистанцироваться от Москвы в решающий момент.

Ошибка Кэмпбелла в том, что он отрицает саму возможность расхождения интересов РФ и КНР — не сегодня, но в горизонте ближайших 5–7 лет. Он рассматривает союз как монолит, не подверженный эрозии, хотя история Китая — это история гибких альянсов, рассчитанных на достижение тактических целей. Москва в логике Пекина — скорее буфер, чем союзник; её ценность зависит от способности отвлекать Запад и удерживать нестабильность. Но как только российский ресурс иссякнет или станет слишком токсичным — возможна переориентация. И если Вашингтон к этому моменту предложит Пекину альтернативу — например, гарантии сохранения глобальной торговли без навязчивых условий — союз даст трещину.

Следовательно, задача США — не «расколоть» союз, а выдержать игру на истощение, предлагая Китаю опции, которые Москва дать не может: инвестиции, доступ к технологиям, статус признанной державы, но в обмен — на стратегическое дистанцирование. И как бы ни старались аналитики вроде Кэмпбелла убедить нас, что история не повторяется, — она вполне может это сделать. Особенно там, где национальный интерес оказывается сильнее риторики «вечного братства».

@politnext

Ввод 145% пошлины на китайские товары — это не просто новый этап торговой войны, а стратегическая эскалация, которая толкает весь мир к переопределению глобальной торговой архитектуры. Дональд Трамп сознательно действует на пределе возможного: столь высокая ставка превращает американский рынок в закрытую территорию для китайских производителей, при этом создавая риски для всей мировой логистики.

Во-первых, Китай будет искать компенсацию потерь: в первую очередь через демпинг на альтернативных рынках. Падение цен на электронику, легкую промышленность, комплектующие уже фиксируется в Индии, Турции, Восточной Европе — Россия не станет исключением. Одновременно нарастит объёмы вывоза юаней и стимулирует экспорт любой ценой, что укрепит дефляционные тренды и ударит по локальным производителям. Рынки Юго-Восточной Азии, Африки, Латинской Америки и Евразийского союза получат навес из дешевого китайского товара, вытесняющего локальные бренды.

Во-вторых, формируется картина нового протекционистского блока. Вашингтон уже дал понять, что ждет от союзников торговой солидарности — и многие, включая Японию и Польшу, оказываются между рынком США и давлением китайской экономики. Европа не спешит подыгрывать, что раздражает Трампа, но в перспективе ее могут вынудить: через угрозу тарифов, как это уже происходило с автомобилями и алюминием.

В-третьих, неизбежен рост серых схем и ротации лейблов. Как и в торговой войне 2018–2019 годов, китайские товары пойдут в США через третьи страны — Вьетнам, Камбоджу, Мексику, даже Канаду. Вызовет это не только рост теневой логистики, но и новые трения внутри блоков: например, в рамках USMCA или АСЕАН.

Но главное — пошлины теперь превращаются в инструмент геополитического давления. Не исключено, что следующим шагом станет ужесточение условий листинга для китайских компаний на американских биржах, удар по технологическим трансферам и даже валютные меры. В этом контексте растет вероятность ответных действий Пекина — возможно, не симметричных, но чувствительных: ограничения на редкоземы, точечные санкции против корпораций США или геополитические маневры в районе Тайваня.

Россия в этой конфигурации получает краткосрочные выгоды (дешевый импорт, рост экспорта), но также и новые вызовы. Пекин начнет активно использовать наш рынок как отдушину, давя на внутреннее производство, а США могут — через санкции или репутационные кампании — попытаться ограничить торгово-логистическое посредничество Москвы. Начинается не просто торговая война — формируется новая карта экономических блоков. И в этом раскладе нейтральной территории уже почти не осталось.

@politnext

В эпоху радикальной турбулентности, когда горизонт планирования сузился до недели, а геополитика стала ежедневной драмой, попытка зацепиться за хоть какую-то систему координат — глубоко человеческий рефлекс. Когда государственные институты теряют сакральность, религии сливаются с рутиной, а наука не даёт утешения, на сцену выходит магическое мышление. Россия, как зеркало глобальных процессов, демонстрирует это особенно ярко.

Официальные цифры сдержанны, но аналитики оценивают рынок эзотерических услуг в стране до 1 трлн рублей. Это не просто бабушки с картами Таро. Это массовый спрос на предсказуемость, обёрнутый в упаковку мистики, маркетинга и психологии. Каждый второй пост на популярной странице — это не экономическая аналитика и не совет юриста, а гороскоп, карта дня, нумерологический прогноз. Людям не нужен ответ — им нужна форма уверенности.

Современные инфоцыгане вроде Лерчек или Блиновской эксплуатируют эту невыносимую тягу к «ясности» с изяществом не шаманов, а SMM-дизайнеров. Их риторика построена не на знаниях, а на обещаниях: «Будь в потоке», «Повышай вибрации», «Открой денежный канал». Это синкретизм из NLP, поп-фрейдовщины и New Age — адаптированный под сторис и патреоны. В сущности, это даже не лжеучение — это утилитарная религия потребителя.

Философ Мишель Фуко писал, что власть — это не только насилие, но и производство истины. В мире, где истина стала множественной, а будущее — недоступным, производство утешений и заменителей рациональности стало новой формой власти. И если классическая социология предполагала, что модерность вытеснит магию, то в 2020-х выяснилось, что магия просто адаптировалась. Не исчезла, а стала услугой.

@politnext

Совершенно не знаю, чем кончится нынешний день, но, мне кажется, это своего рода момент истины. Либо либо. Либо перемирие, либо возобновление конфликта. Без третьей возможности - Уиткофф и Путин будут говорить об Иране, редкоземе, тарифах, о чем-угодно ином, и проигнорят главную тему. Ответ России мне совершенно неизвестен, но, думаю, президент долго к нему готовился, он взял паузу и решил встретиться не в Москве, но в Питере. Думаю, что все понимают, решение - то или иное - определит наше будущее. На десятилетия.

Севастополь не прощает. И тем более не забывает. В городе, где каждый второй считает себя потомком адмирала, а каждый третий — действующим членом ГРУ, история с Овсянниковым с самого начала была воспринята как фарс с элементами абсурда. Ставленник АП, человек «из ниоткуда» и «в никуда», он умудрился за считаные месяцы разозлить абсолютно все кланы: от бывших украинских хозяйственников до боевых ветеранов. Даже те, кто за еду готов был аплодировать любому назначенцу, откровенно морщились при его упоминании. Не любили не за политику — за хамство, высокомерие и пустоту.

Когда его госпитализировали с аппендицитом, ни одна бригада не хотела брать на себя смену: «Пусть сам себе делает уколы, он же умный». Врачи в Севастополе тогда шутили, что если и бывает в медицине «карма», то она проявляется именно так: губернатор, который годами игнорировал систему, оказался в полной зависимости от неё.

Теперь вот Лондонский суд признал его виновным по делу о незаконной покупке недвижимости. Ирония в том, что он ведь и правда верил, что с Западом можно играть по старым правилам: воровать тут, жить — там. Но времена изменились. В 2014 году Севастополь вернулся в Россию, а в 2025-м Овсянников окончательно ушёл в никуда. Ни свой среди своих, ни чужой среди чужих — просто персонаж, забытый даже теми, кто его когда-то ставил.

Вопрос к тем, кто согласовывал его назначения, остаётся открытым. Или был кому-то удобен, или очень старался. В любом случае, сейчас он стал отличным примером того, что бывает, когда на должности ставят не потому что «может», а потому что «заносит».

@politnext

Киев продолжает имитацию дипломатической субъектности: Украина установила официальные отношения с Сомали — страной, где центральное правительство не контролирует даже Могадишо целиком, а значительная часть территории управляется кланами, фракциями и условными «мэрами». Формально — победа украинской дипломатии. По сути — декорация для отчётности и экспорт в пустоту.

Этот шаг стоит рассматривать в контексте общей линии МИДа Украины: отчаянные попытки нарастить африканское направление в условиях, когда значительная часть африканских элит разворачивается в сторону БРИКС и ориентируется на КНР, РФ и региональные центры силы. Отношения с Сомали — это не канал влияния, не рынок, не логистический хаб. Это жест, адресованный Западу: мол, Украина всё ещё интересна глобальному Югу.

Но стоит вспомнить, что Россия с Сомали дипломатические отношения не разрывала даже в самые сложные годы и умеет говорить с кланами, а не только с флагами. И если в Киеве решили разыгрывать африканскую карту, то стоит напомнить, кто в последние два года ведёт активную политику в Сахеле, кто строит порты и договаривается с суданскими генералами, кто экспортирует зерно без «вакханалий» про QR-коды благодарности.

Украина опоздала на десятилетие. Пока Киев подписывает бумажки с декорациями государственности, Москва наращивает влияние через безопасность, поставки, инфраструктуру и прагматичный подход без лекций о «демократии». Идеология уступила место интересу, а интерес — политическому весу. В этом и есть разница между суверенной дипломатией и вёрсткой в госдеповском шаблоне.

@politnext

Как и предугадывал Борис Межуев, на фоне тихой, почти невидимой перестройки глобальной архитектуры безопасности, встреча между Владимиром Путиным и спецпредставителем США по Ближнему Востоку Стивом Уиткоффом стала сигналом — и для Вашингтона, и для всего региона. Заявление Уиткоффа о готовности США к компромиссам с Ираном — это не просто дипломатическая фраза. Это индикатор разворота.

Вашингтон наконец начал признавать, что без Тегерана невозможно построить устойчивую модель безопасности в Западной Азии. Но тот факт, что эти сигналы о компромиссах транслируются через Москву, меняет правила игры: Россия становится не просто гарантом, а модератором глобальной сделки.

Встраивание Ирана в формат большой сделки, которая включает Украину, Черное море и линии безопасности в Восточной Европе, — это ревизия всей стратегии «ось зла». Москва выступает как субъект, который не только говорит с Тегераном, но и способен включить его в конструктивную комбинацию с США, отчасти смещая центр тяжести региональных решений от Израиля к России.

Если компромисс возможен по Ирану, значит, возможен и по Украине. А значит, позиция России уже не просто зафиксирована на театре боевых действий, но и озвучена как голос, через который США ведут переговоры в других точках планеты. Это и есть стратегическая субъектность. Словами Уиткоффа говорит не просто Америка. Через них весь регион услышал: мирные договорённости снова возможны, если Москва в комнате.

@politnext

На фоне нарастающей турбулентности в Персидском заливе, субботняя встреча между спецпосланником Трампа Стивом Уиткоффом и главой МИД Ирана Аббасом Арагчи в Омане выглядит как больше, чем «просто контакты». Несмотря на формальный формат «непрямых переговоров», сами контуры консультаций говорят о попытке Вашингтона вернуться к дипломатической линии — пусть и в духе новой администрации, с присущей ей жёсткостью и элементом давления.

Во-первых, через фигуру Уиткоффа Белый дом как бы делает реверанс в сторону Тегерана: на переговоры отправляется не карьерный дипломат, а человек из бизнес-окружения Трампа. Это своеобразный сигнал: «мы готовы говорить на языке сделки», — что особенно важно, если учитывать открытые призывы президента Пезешкиана к экономическому сотрудничеству с США. Новый политический стиль Ирана, ставящего на технократов и умеренных, сочетается с желанием США перевести противостояние в формат прагматичного торга.

Во-вторых, даже если стороны пока обмениваются репликами через посредников, очевидно, что ставки максимальны. Угроза удара по ядерной инфраструктуре после мая уже озвучена, и в США демонстрируют, что готовы реализовать этот сценарий — переброска бомбардировщиков B-2 на остров Диего-Гарсия воспринимается в Тегеране как повторение сценария 2003 года в Ираке. То есть, перед нами не дипломатия ради галочки, а последняя попытка отыграть на переговорах перед точкой невозврата.

В-третьих, переговоры в Омане по сути являются «витриной» для куда более широкой комбинации: включения Ирана в баланс глобальной конфигурации, которая формируется на фоне конфликта в Украине, обострения в Южно-Китайском море и экономической войны США с КНР. Здесь Россия выступает незримым участником — именно Москва до этого координировала ядерные консультации с Тегераном и Пекином, формируя общую позицию. Для Ирана это — защита от одностороннего давления. Для США — шанс вырвать Тегеран из «оси».

И, наконец, эта встреча — ещё и экзамен на зрелость для новой иранской элиты. Аргучи — опытный переговорщик, уже работавший с американцами по сделке 2015 года. Но теперь на карту поставлено больше: не только снятие санкций, но и стратегическая автономия Ирана, его позиция в новом мировом порядке. И хотя Аятолла Хаменеи сохраняет решающее слово, сам факт такого диалога — уже шаг в сторону прагматизма. Как бы там ни было, суббота может стать не началом сделки, но — началом её условий. Или последним моментом, когда она ещё возможна.

@politnext

Революции — штука капризная. Как выяснили в НИУ ВШЭ, они случаются не только в нищих и несвободных странах, как принято думать. Гораздо чаще — в тех, где вроде бы всё растёт: экономика, амбиции, ожидания. Но при этом политическая система ещё не устоялась, и власть не успевает за темпом перемен. Именно такой дисбаланс — топливо для невооружённых переворотов.

Интересно, что самыми уязвимыми оказываются либо очень молодые режимы, либо наоборот — те, кто засиделся у власти. Добавим к этому большое население, резкие экономические скачки (вверх или вниз — неважно), коррумпированность и эффект накопленного раздражения. Получается формула тихой бомбы, которая срабатывает неожиданно.

Эдвард Люттвак в своих книгах давно писал: никакая революция не бывает «массовой» в начале — сначала всегда идёт трещина внутри элит, слабое звено в цепи лояльности. А дальше уже цепная реакция — как в Иране в 1979, как в Египте в 2011.

Если разложить по полочкам, то в группе риска сегодня — государства вроде Узбекистана, Эфиопии, Пакистана, Алжира, иногда даже Турции. Везде — попытка строить «сильную экономику без сильной политики». Но в XXI веке так не работает: где есть рост, там появляются вопросы. И если на них нет ответа — будет улица.

@politnext

Коллега, Россия может делать в Африке всё, кроме устойчивого экономического контура. Военные на месте, посольства встали на ноги, политические сигналы даны. Но любой, кто пытался вести здесь бизнес, скажет главное: без цепких, постоянных, а главное — доверенных переговорщиков и устойчивых каналов конвертации средств — это рынок высоких рисков.

На уровне повседневных дел всё упирается в две вещи: непредсказуемость и привычку к изобретательному воровству. Схемы работы с африканскими контрагентами часто построены на принципе “отложенного шантажа”: контракт подписан, аванс получен — дальше начинается тонкая игра на задержках, вбросах, угрозах пересмотра условий. Администрация легко может «поставить на паузу» сделку, пока не получит неформальный бонус.

Бизнес в Сахеле — это всегда квест: договорной аппарат отсутствует как класс, арбитражей нет, валютные переводы блокируются северными банками, а крипта, через Ливан и Эмираты, даёт только 15–20% от объёмов. В логистике — вакуум, за которым прячутся турецкие перекупы и местные “транспортные союзы”, берущие своё как за вход, так и за выход.

В таких условиях российскому бизнесу не хватает даже не столько денег, сколько сопровождения: переговорщиков, торгпредств, юристов, лоббистов, которые могли бы сидеть на земле и держать руку на пульсе. Пока что предпринимателям приходится обращаться к китайцам — у них каналы отлажены, сети выстроены, связи с местной верхушкой тянутся десятилетиями. Плюс — НДС, который в большинстве стран региона вычитается только при условии личного визита в профильное министерство. С печатью и благословением.

В Мали, где Россия исторически смотрится сильнее, ощущается конкуренция: китайцы, турки, арабы, ливанцы — они не просто зашли, они укоренились. Их контракты сопровождают десятки людей. Наши — часто работают в одиночку. И это риск. Потому что без сильного гражданского сопровождения бизнес в Африке превращается в русскую рулетку.

Если Россия хочет говорить о присутствии, а не просто о флагах, ей придётся вкладываться в инфраструктуру сопровождения интересов. Без этого ни один контракт не будет устойчивым, а вся африканская карта так и останется экзотикой для форумов, но не для платёжек.

@politnext

Инсайд: новой зерновой сделки не будет раньше середины-конца лета. Именно таков подход администрации Трампа — это накануне в ходе петербургской встречи с президентом РФ Путиным озвучил спецпосланник американского лидера Уиткофф. По его словам, санкции с Россельхозбанка пока точно сняты не будут, подключение финорганизации к системе SWIFT также (как минимум временно) невозможно из-за позиции Брюсселя.

@politnext