Куба. Недовольство зрело давно, подогреваемое робкими и непоследовательными реформами власти, колебавшейся между желанием что-то поменять и страхом перед переменами. Ни четкой стратегии обновления, ни ясного понимания, как сохранять себя в меняющихся условиях у руководства страны не было. По мере ухода со сцены старшего поколения, режим утрачивал легитимность, связанную с революцией 1959 года, риторика становилась всё более пустой, а новые лица, не имевшие отношения к героическому прошлому, вызывали всё меньше доверия.

В отличие от Северной Кореи, кастристская Куба никогда не пыталась изолироваться от мира и противопоставить себя всем вокруг. Республика справилась с тяжелейшим кризисом после распада СССР, активно развивая туристический бизнес, укрепляя связи с соседними странами Латинской Америки и пытаясь налаживать отношения с Западной Европой, чему, однако, мешала американская блокада. Политический режим постепенно смягчался, публичные дискуссии, которые мне самому доводилось наблюдать в Гаване, были откровенными и острыми, но система власти оставалась совершенно неизменной, постепенно ветшая так же, как ветшал великолепный исторический центр старой Гаваны.

Куба по-прежнему выделялась на фоне других стран Латинской Америки хорошей медициной, отсутствием трущоб и голода. Но этого было уже недостаточно, чтобы поддерживать веру населения в правящую Коммунистическую партию, все достижения которой остались в прошлом. В отличие от лидеров революции, новому поколению руководства предъявить народу было нечего. Революционная риторика, звучавшая органично в устах Фиделя и даже Рауля Кастро, становилась совершенно бессодержательной, когда к ней прибегали чиновники, родившиеся десятилетия спустя после штурма казарм Монкада и партизанских боев в горах Сьерра-Маэстра.

Смена поколений во власти происходила с запозданием, и тем медленнее, чем менее привлекательными были новые лица бюрократии. Ещё при жизни Фиделя Кастро власть перешла к его брату Раулю, который был куда менее популярен. На какой-то момент показалось, что Раулю повезло: президент США Барак Обама начал сворачивать блокаду, но при Трампе она опять ужесточилась. Новый президент Кубы Мигель Диас-Канель, не имевший ни авторитета, ни исторических заслуг, ни харизмы своих предшественников, начал очередную волну рыночных реформ, усиливших неравенство, но не принесших роста благосостояния. Особо сказался провал денежной реформы. Ранее на острове ходили два вида денег — национальные и конвертируемые песо («куки»). Система работала неплохо, но правительство Диаса-Канеля попыталось объединить два вида денег, чтобы сделать национальный песо полноценной валютой. Вышло ровно наоборот, частные лица и предприятия начали массово бежать от непрочной национальной валюты, уходя в доллары.

Эпидемия ковида добила туристический сектор. Перспективы политических и экономических перемен, продолжавшие маячить на горизонте, оказались манящими, но крайне смутными. Терпению граждан пришел конец, остров взорвался.

В отличие от многих режимов Третьего мира, основой стабильности для кастристской Кубы, особенно после распада СССР, была не внешняя поддержка, а способность правящих кругов находить взаимопонимание со значительной частью населения, заинтересованного в том, чтобы сохранить завоевания революции. Увы, нынешнее руководство острова не в состоянии вызвать у людей не только энтузиазм, но хотя бы доверие. И если они попытаются разрешить кризис с помощью чисто полицейских методов, последствия будут катастрофическими — не только для нынешнего правительства, но и для будущности страны.