Новый грядущий мир - это мир женщин. И это не имеет никакого отношения к феминизму, тем паче к его победе. «Женщина» приходит туда, где прежде было место Другого занятое идеалами, которые благополучно сдают свои позиции.
Пример: в тот момент, когда от Тихоновской ждали действий, она напоминает - «я женщина», и это не проявление слабости, не отступление, это голос из будущего

https://tvrain.ru/news/v_belarusi_nachalis_aktsii_protesta_v_znak_solidarnosti_s_postradavshimi_protestujuschimi-514240/?utm_source=facebook&utm_medium=social&utm_campaign=news&utm_term=514240&utm_content=tvrain-main

Что движет врачом, в руках которого оказался пациент? Само его положение позволяет с лёгкостью приписать ему мотивы тюремщика, садиста, или святого.
Психоаналитик по определению оказывается в позиции того, кому в каждый момент от лица пациента может быть задан вопрос: ты, тот,кому я доверился, что тобой движет? Работа аналитика не оправдывается каким-то функционалом или процедурами, его работа всегда немного «странная», посему этот вопрос не может не витать в воздухе. И то, что действительно движет аналитиком в его работе было названо Жаком Лаканом «желание аналитика». Это то, без чего работа невозможна, и одновременно то, от чего стоит порой ограждать пациента.
Посему образование будущего психоаналитика не сводится к изучению теории, не сводится к знанию, это в первую очередь Образование желания.

https://novayagazeta.ru/articles/2020/08/21/86763-ploho-kogda-vrach-prevraschaetsya-v-tyuremschika?utm_source=fb&utm_medium=novaya&utm_campaign=-navalnogo-zapretili-transportirovat

Психоанализ - это всегда немножко переписывание истории. Дело в том, что история - это не набор фактов, оцениваемых в терминах правда/ложь, и это вообще не о прошлом, а это функция настоящего. В ходе своего психоанализа пациент неминуемо рассказывает свою историю. Но рассказывает он её только для того, чтобы говорить о себе в настоящем. И когда вдруг удаётся обнаружить что-то, что хранится в памяти в неизменном виде уже много-много лет, и продолжает задевать за живое - то этот эпизод точно к истории никого отношения не имеет, это что-то о настоящем, которое противится времени, которое всегда актуально. Посему психоанализ, не смотря на то, что он похож иногда на пересказ своей истории, на самом деле эту историю создаёт, позволяя страницам переворачиваться, создавая прошлое и позволяя двигаться куда-то дальше.
Так вот, если нас заставляют быть «верными» некоей истории, не теряем ли мы при этом будущее?

https://m.gazeta.ru/politics/news/2020/09/01/n_14875898.shtml

Предстоящее небольшое мероприятие:

«Меланхолия как ключ к новой клинике, предложенный психоанализом»

Введение:

Вообще-то, синдромальный подход к клинике чужд психоанализу, и с размежевания с ним история психоанализа и начинается (например когда словом «невротик» Фрейд уже перестаёт именовать больного). Тем не менее, я начну с этого уже давно ставшего общим для всех клиницистов пункта, и надеюсь, что к концу маленького текста будет понятно почему.
В клинической работе нам все сложнее опираться на то, что традиционно в медицине называлось нозологической формой: на совокупность феноменологических знаков, укладывающихся в рамки того или иного синдрома. Ушли те времена, когда своим опытным взглядом психиатры могли узнавать истерию, психоз или депрессию уже чуть ли не в самом начале беседы. Это привело в том числе к появлению моносимптоматических нозологий, начинающих доминировать как в современных диагностических системах, так и в популярном дискурсе (у меня панические атаки, выгорание, "биполярка", стресс...). Такой подход к клинике позволил одновременно и решить проблему диагностики, по сути не решая её научно, а просто за счёт отказа от сложных форм в пользу наблюдаемого феномена, и также удовлетворить фармакологический бизнес, когда «снимающий» симптом препарат становится органичным продолжением диагноза.
Жалобы пациентов, обращающихся за помощью, перестают быть собственно жалобой, чем-то сводящимся к формулировке: человек начинает, если дать ему такую возможность, рассказывать, одновременно извиняясь, что не может толком объяснить что его волнует, о специфике отношений с окружением, о своей захваченности объектом, наслаждением...
Вдогонку за психиатрией, психоанализ, особенно «психоанализ современный» (хотя более правильным было бы прилагательное извращённый) также стремится ухватиться за соломинку феноменологии, порождая новых чудовищ нозологии (достаточно здесь упомянуть слово-чемодан «ПограничноеРасстройство», позволяющее впихнуть в себя абсолютно любые случаи, когда разум клинициста отказывается признать свою несостоятельность).
Чтобы попытаться вернуть психоанализу достоинство клинической дисциплины, мы можем обратиться к диагностической загадке, решаемой Фрейдом в тексте «Горе и меланхолия». Его верность медицинской школе и одновременно размежевание с ней в пользу клинической точности и научности решения – по сути являются ключом к обхождению с так называемой современной клиникой, когда прежние ориентиры перестают работать.


https://fb.me/e/1OBsjKpKR

Ответ на вопрос читателя:

Вопрос таков: «В чем заключается историческое объяснение симптомов
Невротических заболеваний ? И почему типичные симптомы не поддаются историческому толкованию Фрейда? Вопросы возникли при прочтении книги Фейда «Введение в психоанализ» не могу найти разрешение этих вопросов т.к мне кажется что Фрейд противоречит сам себе когда говорит что типичные симптомы могут вести к различным переживаниям которые их вызывают ,а в дальнейшем пытаясь утешить нас говорит что возможно типичные симптомы ведут при толковании к переживанию которое может быть типично для всех людей.

Я конечно не смогу лаконично ответить на ваш вопрос, но, тем не менее, постараюсь предложить некоторые ориентиры.
Вы абсолютно правы, здесь содержится противоречие: с одной стороны, Фрейд говорит о «типичности», то есть об универсальности (например некоторых симптомов), и в то же время он утверждает наличие уникального смысла (в частности симптома), обнаруживаемого, например, при отсылке к личной, соответственно, уникальной, истории. Как бы одновременно и универсальное, то есть всеобщее, справедливое для всех, и уникальное, личное. Но это на самом деле то противоречие, с которым и приходится иметь дело психоанализу постоянно!
Начнём издалека: вы читаете роман, уникальную историю, но она вас задевает до глубины души, причём не вас одного, ибо роман, допустим, имел читательской успех. Получается, что уникальная, единственная в своём роде, история оказалась и отчасти универсальной, ибо задела многих.
Симптом чем-то похож на роман (в этом и есть открытие Фрейда), то есть симптом можно толковать, или читать, что одно и то же. А читать его можно по той причине, что он представляет собой запись (!) Но запись чего? Вы наверняка обратили внимание, что исследуя симптом, его происхождение, Фрейд часто обнаруживал некое событие, которое он называет травматическим. Это такое уникальное событие в уникальной жизни человека, когда он столкнулся с чем-то невыносимым, что невозможно психически переварить. Это «невозможно переварить» стоит понимать как ограничение психических возможностей справиться с ситуацией, и это ограничение возможностей связано с ограничением языка (языка, в том числе как чего-то универсального, которым пользуются все): я сталкиваюсь с тем, что невозможно назвать, а значит помыслить. Я не могу к этому событию обратиться как к любому другому из моей истории, которое я могу рассказать. Здесь как бы язык даёт сбой, не находится такого слова, означающего, которое бы позволило назвать то, с чем я встретился. И тогда, тогда находится другой способ это записать – симптом. Симптом – как запись встречи с чем-то, с чем, как нам кажется, лучше бы не встречаться. Соответственно симптом содержит в себе свойства языка, общего для всех, и посему его можно читать, но одновременно он является уникальной записью, которую создали вы, и, соответственно, сможете прочесть только вы, что и происходит на анализе.
Дополнительная отсылка: обратите внимание на две главы книги «Введение в психоанализ», которую вы читаете, одна называется «Смысл симптомов», а другая - «Пути образования симптомов», отчасти эти две главы служат прояснению этого противоречия.

День сегодняшний

https://youtu.be/P7n9VnFBqGY

Религиозный ренессанс возвращается с привычным лицом.
Те, кто беспрестанно вещают о добре и благе - чаще всего оказываются в компании самыми агрессивными и нетерпимыми, а ещё при них все время неловко.
Это все к вопросу о психоаналитическом образовании: не желать блага и не защищать предрассудки - невозможный идеал

О важнейших понятиях в психоанализе

Есть такое понятие, которое часто встречается у Lacan’a и его последователей - semblant - что можно перевести как кажимость, подобие, видимость... Есть, например, устойчивое французское выражение faire semblant, что дословно, то есть тупо, переводится как ‘делать видимость’, литературный же перевод - притворяться.
Это понятие употребляется в определённом контексте, когда речь идёт о Я, или о личности. Это конкретная клиническая ситуация, когда аналитик задается вопросом: кто перед ним? И иногда приходится иметь со случаями, когда личность пациента состоит буквально из кажимостей, представляет собой этот semblant. Когда то, что он есть - представляет собой набор заимствований, клише. Можно вспомнить пример из беседы Лакана с пациенткой, для которой было важно быть хорошей матерью, и которая стремилась соответствовать ряду критериев материнство, но которой при этом было абсолютно наплевать на своих детей. То есть она стремилась просто «быть матерью», исходя из клише, и никак это не связывала с отношением к ребёнку.
И да, поздний Лакан ещё скажет, что мы вступаем в эпоху кажимостей, и вокруг нас множатся примеры. Например, для многих образ, создаваемый в Инстаграмм, представляется чем-то на столько реальным, что их жизнь сводится к успехам и падениям этого виртуального персонажа. А дети, дети получают арест за минирование виртуального офиса ФСБ

https://daily.afisha.ru/news/44078-baza-kanskie-shkolniki-reshili-vzorvat-zdanie-fsb-v-igre-minecraft-ih-obvinili-v-terrorizme/?utm_source=facebook.com&utm_medium=social&utm_campaign=odin-iz-podrostkov-nahoditsya-pod-arestom&utm_content=45513977

Депрессия - это такое «слово-чемодан», одно из многих, в котором умещается слишком многое, чтобы пользоваться им как определением. «У меня депрессия» - это ничуть не проясняет ситуацию, а лишь повод задать вопрос «что вы вкладываете в это слово?»
Но самое важное в перспективе помощи - это вопрос о том, возможно ли стать партнёром для такого человека. Часто некоторые формы депрессии сопровождаются отказом от связи с другим, разрывом всяческих связей. То есть с одной стороны - несомненно страдание, но одновременно с этим - вы, как родственник, друг, коллега, или даже психотерапевт - ничего не можете с этим делать, отчего сами можете испытывать беспомощность, и этот человек становится чем-то невыносимым. Здесь депрессия буквально «пожирает» социальное окружение.
Так что это как раз те случаи, когда есть угроза суицида, а также одни из самых сложных в плане оказания помощи.

О паре. Как она возникает?

Удивительно, но чуть ли не самый успешный альбом в истории джаза - это Кёльнский концерт Кита Джарретта (1975) - больше часа чистой живой импровизации.
Так вот, этого концерта могло и не быть. Прибыв в концертный зал, Джарретт, невероятно придирчивый к инструменту, обнаруживает, что рояль очень плохой... Более того, одна из педалей практически не работает. Он наотрез отказывается играть, потом поддаётся на уговоры, начинает выступление с 4-х нот, и дальше... оно потекло само, главное было решиться на эти 4 единственные подготовленные ноты.
Как удалось исполнить этот шедевр импровизации на рояле-инвалиде?
В своём интервью Джарретт в частности скажет, что «я ему (этому роялю) отдал всё то, на что он был достоин».

https://youtu.be/Pd_Kti6jvy8

Джазовый стандарт, или что слушает психоаналитик на сеансе?

Ещё о Ките Джарретте, раз уж так пошло...
В 90-х годах у Кита Джарретта диагностировали так называемый синдром хронической усталости, на длительное время он даже был вынужден прекратить свою концертную деятельность и периодически даже не покидал пределов своего дома.
Накануне рождества он хотел сделать подарок своей жене Роуз Энн, но, подходя к порогу дома, понял, что у него нет сил выйти на улицу и дойти до магазина. Единственное на что он оказался способен - так это подняться по лестнице в домашнюю студию. Его подарком стала запись соло джазовых стандартов, которая позже вышла в виде диска The Melody at Night, with You (1999).
И вот о джазовых стандартах... Что такое джазовый стандарт? Это как правило песни из репертуара американских мюзик-холлов 50-х годов, достаточно простые и легко узнаваемые, которые стали основой для джазовых импровизаций. Люди далёкие от джаза часто оправдывают свою нелюбовь к джазовой импровизации тем, что в ней сложно услышать источник, саму мелодию. Так что да, порой нужен некоторый опыт слушания, своего рода «инициация», открывающая слух.
К чему я это? К вопросу о том, чего же слушает психоаналитик на сеансе. На мой взгляд, его слушание отчасти сродни слушанию джазовых стандартов. Аналогом джазового стандарта в свободных ассоциациях, то есть речи пациента на сеансе будет фантазм. Фантазм - это тема, лейтмотив, сценарий, который, подвергаясь изменениям, постоянно повторяется в речи и самой истории человека, нужно лишь уметь это услышать. Фантазм, помимо всего прочего, это своего рода запись ответов на важнейшие вопросы бытия. Например: что такое любовь? Кит Джарретт, хотел просто подарить жене что-то на Рождество, но он физически не мог купить подарок. Тогда он стал играть, тем самым обнажив что-то, что и должен скрывать подарок, признание в любви.

https://youtu.be/o3D8Ri84hmw

О каминг-ауте

Так называемые каминг-ауты, которые вроде принято мыслить как атрибут эпохи разгульного либерализма, на мой взгляд стоит относить скорее к проявлениям реакционизма.
Конечно, я об этом рассуждаю не как социолог, а как психоаналитик, ищущий в этом явлении место для сексуальности, вроде к которому оно по идее и отсылает.
Каминг-аут слишком похож на трюк с переодеванием, когда вдруг солдат одной из армий неожиданно скидывает свою шинель, и под ней оказывается мундир совсем другой армии. И теперь к нему можно относиться как к изгою, предателю, или, в лучшем случае, предоставить права в соответствии с законами мирного времени, не смотря на то, что человек явно решил носить мундир. Другими словами - это акт, который усиливает и поддерживает идею, что сексуальность - это то, что может делить людей на арм... на группы, своего рода знак отличия. Он лишнее напоминание о неизбежности ориентиров, на чём по сути зиждется консервативное общество.
И если так называемые меньшинства - это жертвы того, о чем говорил Фрейд, совершивший открытие, что сексуальность не регламентируется, не сводится к группам и связям между ними, а что-то сугубо индивидуальное, и даже, в пределе своём, почти аутистическое, то поиск новых членений, определений, групп и в конце концов армий чёрт возьми - это новый консерватизм.

Майлз Дэвис о психоанализе

Последнее время что-то много джазовых ассоциаций... Итак, начало эпохи психотерапии (не обязательно здесь ставить множественное число, это тот случай, когда обобщающее слово вполне уместно) - это эпоха, несомненно следующая за фрейдовским открытием психоанализа, когда оно вдруг оказалось также открытием ящика Пандоры, ключом к которому была всего лишь одна фраза: «говорить - это благо!» Фраза эта вовсе не принадлежала, конечно, Фрейду, а была вульгарным прочтением «основного правила психоанализа»: нужно говорить на сеансе всё, что приходит в голову, стараясь отказаться от критики. Более известное название этого правила - свободные ассоциации, т.е. пациент приходит на сеанс, и то, что он делает - свободно ассоциирует.
Почему же это ящик Пандоры? А вот вдруг оказалось, что все этого только и ждали: болтать, плакаться в жилетку, изливать душу, ныть, выражать себя... можно бесконечно множить определения - это стало важнейшим завоеванием, право на которое многократно повторяется при всяком удобном случае. А если быть чуть точнее: эра нью-эйдж, эта эпоха культа множества наслаждений, от наркотического трипа до тантрического секса, ввела в культуру и ещё одно: наслаждение говорить, вышедшее из упомянутого выше ящика.
И посему да, у психоанализа есть риск: пациент, пришедший на сеанс, оказывается под угрозой соблазна использовать это места для отправления потребности в великом наслаждении - наслаждении от бла-бла-бла.... Отсюда, отсюда возникает вопрос о том, что психоаналитик должен работать. И его работа оказывается состоит не столько в том, чтобы позволить говорить, а чтобы что-то действительно было сказано, что, оказывается, совсем не одно и то же, и даже скорее одно здесь на самом деле противоречит другому.
И да, джазовая ассоциация. Майлзу Дэвису приписывают фразу: зачем играть так много нот, когда всего одна-две тебя трогают за душу.
Отсюда можно попытаться понять Жака Лакана, который ввёл в оборот понятие «означающее». Означающее - это та самая нота, которую предстоит услышать, и которая тронет за живое. Не факт что вы ее захотите услышать, ибо она слишком цепляет за живое, приятнее слушать убаюкивающее бла-бла-бла...

https://youtu.be/PW-SxgZViuk

Сегодня услышал в разговоре почти оду сумасшедшим персонажам. Ну, таким как Шерлок с его наркоманией, Декстер и пр. Господин закончил свой спич утверждением, что «небезумцы» ему даже не интересны.

А ведь и правда, есть множество вполне сумасшедших персонажей, являющихся своего рода героями нашего времени, по крайней мере масскультуры.
Но, я думаю, что на самом деле людям абсолютно насрать на безумцев, и если бы они были просто сумасшедшими - то место им в больнице и ни одна живая душа кроме родственников и фанатичных студентов не одарили бы их даже взглядом. Ведь на самом деле интересно не само безумие, а то, как вопреки, некоторые люди находят способ с этим безумием обходиться. Вот он истинный смысл притягательности этих персонажей: они вводят в повседневность сумасшествие в качестве своего рода дремлющей силы супермена, пусть за неё и приходится платить страданием и болью, но в конечном итоге это - суперсила.
Так что нет очарования в безумстве, оно страшно и пахнет аминазином и мочой, но есть притягательность тех немногих, что находят способ, ведомый только им, как жить вопреки. И их тайна действительно притягательна.

О зависти и пенисе

Случайно попался текст (см. ссылку).
Во-первых - это остроумно и неплохо написано, а во-вторых - это один из тех случаев, когда попытка чему-то противоречить оборачивается наилучшим способом утвердить то, против чего вроде направлены основные тезисы.
Итак, фрейдовское понятие penis naid, или «зависть к пенису». Это Фрейдовская попытка обнаружить то, что делает женщину женщиной в психическом. Ведь если анатомия оказывается недостаточной чтобы стать (мужчиной или женщиной), то что в психическом может быть ориентиром, или маркёром этого становления?
Фрейд, опираясь на клинический опыт, обнаруживает логику обладания: у мужчины есть (penis), посему его значение всегда преувеличено, посему его всегда недостаточно, посему мужчина всегда смешон..., а у женщины - нехватка, отсутствие (penis’а), отсюда её желание иметь компенсацию - иметь детей, делать карьеру, непрестанно подправлять себя и вообще иметь склонность ко всяческим кажимостям, и посему же женщины немного растеряны (а не смешны)...
Так вот, главный здесь вопрос к Фрейду касается анатомического органа: пытаясь вроде найти психические маркёры пола, он все же, хоть и говорит о зависти, то есть психическом, но связывает её накрепко с органом, penis’ом.
И тут появляется Лакан, который вводит существенное изменение, заменив в этой теории penis, то есть орган, на Фаллос, который он предлагает понимать как означающее. И, чтобы понять это, мы можем обратиться к упомянутому замечательному тексту. В тот момент, когда ты просыпаешься после похмелья, то есть когда нужно себя собирать заново, у мужчин есть явное преимущество: «мужское похмелье – это сексуально: он борется за жизнь, он стонет, он герой, он воин, он положил тебе руку на сисю и уснул». У мужчины есть что-то, за что можно схватиться, собрать себя заново. Женщина же, перед лицом этого распада оказывается растерянной, ей не за что схватиться: «женщина пахнет сыростью и ботвой, какая-то вся неровная, тяжелая и неподвижная – мешок со свежеевыкопанной свеклой. Все тело дышит ацетоном, потно даже во рту. Выглядит, будто ждет расстрела. Хочет бургер, водички, сладкой газировки, порыгать, новую жизнь, футболку с Джудом Лоу и обнять лошадку. А если, не дай бог, ее ночной путь от входной двери к постели не прокладывался через ванну, вообще жопа – утром из зеркала посмотрит человек, на которого перевернули стаканчик с водой для мытья художественных кисточек. Или енот» и и.д.
Так что вот, на мой взгляд, замечательный автор текста ближе к Лакану, нежели к Фрейду, но при этом, как и Лакан, остаётся фрейдистской ;)

Кстати, при случае нужно будет сказать несколько слов о том, как Лакан пошёл дальше Фрейда, и полностью перевернул логику нехватки, поместив её на сторону мужчины...


https://lifedeeper.ru/post/2042-frejd-govoril-chto-vse-zhenshhiny-stradajut-ot-nezavershennosti-zavidujut-chlenu-muzhchin/?fbclid=IwAR0E0X-eJzoz4wfMHARo8JDZH-948D09y3MaLR2bE2EUV6k50zfhmtBw_M0

Неплохо поболтали о «Психо» Хичкока

https://youtube.com/playlist?list=PL66DIGaegedqZHvAD146yYV5Fj_JbHy41

Явлинский и интерпретация в психоанализе

Текст Явлинского о Навальном и реакция на него - заставили меня думать об интерпретации в психоанализе.
С ней, с интерпретацией, несомненно связан парадокс: с одной стороны - она направлена на истину, и иногда, в редких случаях, может даже сводиться к провозглашению этой истины («это и есть ваша мать!», точка). Но с другой - читая вместе с Фрейдом миф об Эдипе, мы можем увидеть, как истина, в её неприкрытой форме, способна быть разрушительной, встреча с ней может привести к трагедии (вспомните мудрую Иокасту, которая призывала Эдипа не проводить расследование, не раскрывать тайну).
Эта потенциальная разрушительность истины отсылает к тому месту, из которого она может возникнуть (напомню, мы здесь говорим не об истине как таковой, а всё же об интерпретации, то есть о вмешательстве аналитика в то, что говорит пациент). Классически ситуация выглядит так: пациент рассказывает историю, сны, не знаю что ещё, и вдруг аналитик прерывает его речь, и произносит что-то, что позволяет пациенту увидеть скрытое, по отношению к которому вся его речь выступала подобием занавеси. И вот этот занавес вдруг упал!
Тогда, тогда пациент может или увидеть то, что предстало перед ним на сцене, или зажмурить глаза, или вообще выбежать из зала... Можно попробовать сказать иначе: желательно, чтобы, возникнув, истина смогла остаться на сцене, стать частью ткани пьесы и позволила ей продолжиться.
Для этого нужно, вспомним азы сценографии, чтобы этот новый элемент на сцене возник вовремя, соответствовал возможной временной логике текста пьесы. Например: в «Малхолланд Драйв» ужасная физиономия, заставляющая вздрогнуть и на секунду зажмуриться, а то и вскрикнуть, при всём при том не является чем-то неуместным, она появляется за углом стены, к которому приближаются герои, а угол, как известно, тому и служит, чтобы за ним скрывались монстры!
Помимо вопроса о времени есть и вопрос формы. Интерпретация может быть произнесена не только не вовремя (как было сказаны выше), но и быть «слишком точной». Слишком точной - это значит неприкрытой, а посему прямо таки ослепляющей, невыносимой. Вспомните вновь Эдипа, который, раскрыв тайну, выкалывает себе глаза, не только в качестве наказания, но и чтобы спастись от того, что теперь предстало перед его взором.
Интерпретация, произнесённая не вовремя, или слишком точная - может вызвать прекращение анализа (зритель покидает зал), остаться незамеченной (зритель закрыл глаза), или даже вызвать негативную терапевтическую реакцию, то есть ухудшение состояния пациента (созерцание невыносимого).
Так вот, что касается Явлинского, думаю его погонят со сцены, ведь это проще, чем выколоть себе глаза, к тому же его голос уже в который раз, к сожалению, прозвучал откуда-то с галёрки, да ещё и в антракте...

Реплика на текст Богомолова

«В XX веке атомная энергия, которой является человек, вышла из-под контроля. Человеческим Чернобылем стал нацизм.» Это неправда. В нацизме нет ничего человеческого. И мыслить возможность одеться в красивую чёрную форму и мочить евреев и сумасшедших как освобождение чего-то дремлющего по ту сторону сдерживающей цивилизованности - это даже ниже вульгарного фрейдизма. Неслучайно фразой выше упоминается рвущийся наружу пар, что позволяет понять, что автор действительно мыслит человека как эдакий чайник, у которого от кипения внутреннего фашиста срывает крышку. Причём в качестве крышки рассматриваются через запятую религия, философия и искусство.
Далее, я сокращаю нехитрые логические построения, автор рассматривает современную политкорректность и прочие цензуры в соцсетях и пр. как новую крышку, наглухо привинчивающую и внутреннего фашиста и заодно видимо и особый освобождающий путь суверенной демократии России.
А вот тут ошибочка. Если и было в истории что-то, что наглухо заковывало и контролировало «атомную энергию» человека, так это как раз нацизм. Он являлся не пиршеством вышедшей из под контроля человеческой атомной энергии, а разгулом как раз того, что по мнению автора статьи должно служить сдерживанию - дискурс Другого, возведённый в случае нацизма в абсолют. Евреев убивал не садист, а закон, право, написанное на бумаге. Слово способно убивать, и закон в своём пределе действительно сливается с наслаждением (см. Жак Лакан о Сверх-Я).
Точно также неоцензура, о которой пишет автор, целит не в человека как такового, она метит в язык. В её основе лежит довольно утопическая идея сделать так, чтобы слово не ранило, не задевало. Например: мужской род в языке вызывает у вас ассоциацию с неравенством полов - нет проблем, лишим язык этого качества. Ребёнок инвалид, и это слово ранит своими смыслами - опять же не проблема, назовём ребёнка «особым», хоть это и никак не повлияет на его возможную стигматизацию и т.д. и т.п.
Так вот, возможность так насиловать, не побоюсь этого слова, язык, появляется у «западного» человека потому, что его самого не насилуют подобно тому, как это происходит с нашим соотечественником. В этом смысле у нас немного иные заботы, хоть эта тенденция неоцензуры мне лично несимпатична и вызывает тревогу. Но пока, пока мат и прочие языковые свободы вполне позволительны для того, у кого течёт кровь по разбитой ментом физиономии.

О фильме Собчак

Жак Лакан сравнивал Фрейда с Коперником. Т.е.: если Коперник нанёс удар по нарциссизму человека, свергнув Землю с центра мира, то Фрейд, в свою очередь, показал, что сознание, Я, точно также не соответствуют центру человеческого бытия, и человек, скажем так, не совсем «хозяин в доме своём». Это вечное стремление установить себя в самой сердцевине бытия, быть господином если уж и не всего сущего, то по крайней мере того, что каждый считает своей жизнью, создаёт в частности неразрешимый конфликт между психоанализом и доминирующей культурой: если психоанализ открывает правду о человеке в человеке, и тем самым его низвергает с позиции господина, в чьих руках находятся нити правления, то культура в свою очередь способствует игнорированию этой истины, как бы восстанавливает человека в статусе того, кто знает и контролирует. До сих пор, со времён открытия Фрейда, высшая добродетель - это игнорирование, не желание знать в пользу веры и морали. Быть обиженным - это теперь особое хроническое и уважаемое законом состояние борца за нарциссизм.
Так вот о фильме Собчак. Смелость его не только в том, чтобы показать и дать возможность говорить преступнику и жертве, но главное - не морализировать, не давать оценок, возложить это на плечи зрителя. И оказалось, что это скандал! Ибо самому - это значит узнавать правду о человеке, которая не прячется за верой и моралью.
Добавлю пару слов от себя, ибо впечатлён. Мохова упорно называют маньяком, но разве он маньяк? Здесь нет ничего маниакального, нет того, что можно было бы назвать «манией». Он не рецидивист, он не движим неким «неуправляемым импульсом», есть место, где он например обьясняет как попал в ловушку со своим проектом пленения девушек и не знал как из него выйти. Постепенно он нам обьясняет между строк свой проект, благодаря которому пытался решить неразрешимые для себя вопросы, касающиеся сексуальности, того что называют «любовь», мужественности... И если тут и пытаться давать клиническую квалификацию Мохова, то я бы говорил о том, что в лакановском психоанализе называется ординарным психозом. Хотя психиатрически он скорее всего был бы квалифицирован как психопат. Это тоже штамп, но в данном случае он более уместен чем слово «маньяк».
Отдельная потрясающая история жертв. О способности оставаться человеком и тоже создавать свой «проект», который выглядит как антитеза, ответ на чудовищный проект безумца.

P.S. кстати, удивительно, по крайней мере я не слышал, что его не сравнивают с героем «Коллекционера» Фаулза. Хотя да, похоже мейнстрим заключается в страхе очеловечивания «зла», хотя зло всегда человеческое