Как Тициан учит топологии

На полотне Тициана “Динарий кесаря” разворачивается не просто богословский спор, а наглядный урок лакановской топологии.
История начинается с того, что Фарисеи обращаются к Христу как к Субъекту, которому приписывается знание. Их вопрос касается подати: “Нужно ли платить жителям Иудеи налоги римскому императору Кесарю? Ведь Рим очень далеко от Иудеи и Кесаря никто никогда и не видел” - и это классический double bind в пространстве означающего. Фарисеи исходят из воображаемой идеи, что Символическое тождественно само себе и полностью покрывается бинарной опцией: или Закон Бога, или Закон Кесаря.
Они предлагают Христу занять позицию Воображаемого Судьи и вынести вердикт 1 или 0. В этой логике любой содержательный ответ помещает субъекта в подчинение одной из двух систем: Да - предательство Закона Иудеи (религиозный грех), Нет - бунт против Закона Рима (политическое преступление).
Такой запрос отражает структуру невроза навязчивости: это попытка обесценить или уничтожить Другого через его же собственное Правило. Навязчивый субъект провоцирует Другого вопросом о Долге, чтобы вынудить его выдать тотальный запрет/разрешение и тем самым обнаружить промах в его ответе.
Но, Христос не выбирает между A и не-A. Он совершает акт, аналогичный технике аналитической интерпретации-разреза: потребовав показать динарий, он смещает фокус с дискурсивного выбора на материальный объект (металл с чеканом). И на вопрос Чье это изображение? фарисеи сами вынуждены произнести означающее: Кесарево. Т.е. они сами очерчивают границу.
Отсюда, Формула “Отдайте кесарево кесарю, а Богу богово” это не политический компромисс двух властей, а логическая операция разделения.
Христос возвращает Кесарю то, что принадлежит его регистру, монету как символический эквивалент и знак государственной машины. Но этим разрезом он показывает: Кесарю принадлежит лишь то, что несет на себе его чекан (Воображаемое/Символическое счетное). Субъект же не несет на себе этого чекана, а отмечен иной неполнотой.
Христос показывает, что Другой расщеплен. Не существует Единого Другого, объединяющего рынок и абсолютную истину. Фарисеи уходят в смятении: рассчитывая на столкновение двух Законов, они сталкиваются с пустотой в месте ответа Другого.
Также, Формула Христа распределяет два несводимых порядка:
Поле Кесаря = Поле Другого. Это пространство закодированного обмена, где всё имеет вес, налог, счет и изображение. Налог Кесарю - уплата символического долга социуму.
Поле Бога = Поле Вещи (Das Ding) / Реального. Налог Богу невозможно заплатить монетой: у него нет изображения и нет банковского счета. Это то, что выпадает из символического обмена, само Наслаждение (Jouissance), которое субъект отдает при входе в язык.
На уровне Борромеева узла разрез Христа не позволяет Символическому (Закону Кесаря) полностью поглотить Реальное. Введена функция Не-всё (Pas-tout): существует избыток, который принципиально невозможно вписать в императорский чекан.
Тициан фиксирует этот топологический акт в живописной форме. Посмотрите на монету. Находясь точно на стыке двух рук, на композиционном пересечении, монета переосмысляется в качестве объекта ‘а’. Для фарисея она была наживкой, инструментом провокации. Но в момент разреза она начинает функционировать как объект-причина желания (a).
Фарисей всматривается в лицо Христа, пытаясь считать реакцию и поймать его в момент ошибки, это взгляд Запроса (Demande). Христос же не смотрит ни на монету, ни в глаза фарисею. Его взгляд направлен слегка мимо, в пространство между фарисеем и зрителем.
Тициан словно дает пластическую репрезентацию тезиса Лакана: Ты никогда не смотришь на меня оттуда, откуда я тебя вижу. Христос отказывается отражать взгляд фарисея, разрушая воображаемую дуэль (ось a - a' на Схеме L).
Тициан учит топологии прямо на холсте: касание пальца Христа, направленное не на портрет Кесаря, а на сам факт наличия этого чекана, работает как топологический разрез. Он делит плоскость на поверхность символического обмена и внутреннюю пустоту субъекта, которую невозможно оплатить ни одним динарием.

Яблоко и возвращение вытесненного

Информационный повод: партию Яблоко сняли с выборов.

Психоанализ начался с радикального и небезопасного открытия. Корабль, на котором Зигмунд Фрейд в 1909 году плыл в Америку, вез то, что сам он без лишней скромности называл “чумой”. Бессознательное - это не уютный архив забытых воспоминаний, а подрывная сила, разрушающая иллюзию Я о том, что оно является “хозяином в собственном доме”. Показать человеку, что его речь, желания и симптомы управляются тем, о чем он предпочтет не знать - значит принести в привычный порядок вещей настоящую эпидемию!
Однако история самого психоаналитического движения после смерти его основателя развивалась весьма драматично. Убоявшись той самой чумы, которую они были призваны культивировать, последователи Фрейда начали спешно возводить укрепления. В постфрейдовском анализе центральное место заняло понятие “сеттинг” - жесткая рамка, регламент, фиксированный 50-минутный сеанс, строгий порядок оплаты и поведения.
Зачем практике, направленной на освобождение речи и прорыв сквозь вытеснение, потребовалась такая жесткая самодисциплина? Ответ очевиден: сеттинг стал защитным ритуалом самих аналитиков. Это был способ поместить в карантин бессознательное, приручить силу переноса, защитить аналитическое сообщество от встречи с неконтролируемым. Но в этом обсессивном упорстве спрятан парадокс: сам факт создания столь мощных стен сеттинга стал лучшим доказательством того, что бессознательное существует, оно реально и аналитики его боятся.
Сегодня эта же клиническая механика разворачивается не на кушетке, а за окном.
Решение суда о снятии Яблока с выборов принято воспринимать как очередное поражение, как плохую новость, зачистку политической сцены. Однако, поменяем оптику.
В отечественной политике дискурс, представленный в программе этой партии давно переведен в статус социального бессознательного. Его вытеснили из мейнстримных медиа, его объявили несуществующим, а его носителей - маргинальным невидимым меньшинством. Согласно официальной нарративной сборке, такого запроса в обществе просто “больше нет”.
И тем не менее, само появление этого списка в электоральном поле, пусть даже короткое, процедурное, сработало как классическая фрейдовская оговорка (Fehlleistung). Вытесненный дискурс неожиданно прорвал ткань привычного порядка, показав, что он жив, интактен и сохраняет свою заряженность. Система на мгновение “проговорилась”.
Реакция последовала незамедлительно. Судебный иск и последующий запрет - это административный аналог невротического вытеснения. В своей знаменитой работе Отрицание (Die Verneinung) Фрейд описывал пациента, который говорит: Вы спросите, кто эта женщина в моем сне. Это точно не моя мать. Психоаналитик мгновенно считывает этот жест: отрицание - это способ воспринять то, что вытеснено, одновременно пытаясь сохранить само вытеснение.
Когда бюрократический аппарат потратил силы, время и правовой ресурс на то, чтобы экстренно изъять партию из бюллетеня, он совершил прямое политическое Verneinung. Чтобы что-то с таким усердием запрещать и загонять обратно “под ковер”, нужно сначала распознать в этом реальную, ощутимую угрозу. Система судорожно попыталась закрыть прореху в ткани своего гомеостаза, крича: “Этого дискурса не существует, у него нет поддержки!”.
Но именно поэтому проигранный суд - это на самом деле хорошая новость.
Это не поражение, а официальное свидетельство о присутствии. Судебное решение стало задокументированным государственным актом, подтверждающим: субъект этого дискурса существует, он достаточно многочисленен и весом, чтобы вызвать превентивный страх и заставить систему защищаться.
Так же, как фетишизация сеттинга аналитиками выдает незыблемую реальность бессознательного, так и административное изъятие партии из выборов становится неопровержимым доказательством того, что вытесненный общественный запрос никуда не исчез. Его попытались загнать в невидимость, но своим запретом лишь поставили печати на факте его существования. Бессознательное общества существует, и теперь у нас есть официальный протокол, это подтверждающий.

Благодаря питерским учёным, мы получили подтверждение фундаментальной психоаналитической идеи:

Фрейд мыслит женщину через нехватку: фаллос как единственная мера оставляет её в позиции кастрации («-1»). То есть, в этой логике, мужчина - это «+», наличие фаллоса, а женщина - «-». Лакан переворачивает эту логику. Через формулу «не-всё» (pas-toute) он выводит женскую субъектность за пределы фаллической функции, открывая доступ к иному, дополнительному наслаждению. Женщина у Лакана - это не дефицит, не недостаток, а «+», избыток, не сводимый к закону Символического.

4 предложения: чуток аналитика

Речь пойдёт о всего четырёх предложениях из текста Лакана « L’acte psychanalytique » (Autres écrits, стр. 378). Часто случается, что в своём осознании себя как аналитик, тот черпает, не то что уверенность, но некоторое обоснование, в самом факте, что у него есть пациенты (хотя бы один). Итак, первое предложение: « Si le psychanalysant fait le psychanalyste, encore n'y a-t-il rien d'ajouté que la facture. Pour qu'elle soit redevable, il faut qu'on nous assure qu'il a du psychanalyste. » Читаем: “Если психоанализант т.о. производит, создаёт психоаналитика” (это начало предложения). Аналитик существует в опыте только постольку, поскольку есть психоанализант, который адресует ему свой запрос и учреждает перенос (sujet supposé savoir). Но, продолжение предложения: “если это так, то к этому остаётся лишь добавить “la facture” (буквально - счёт на оплату). Разберёмся: вне этой связки с анализантом “аналитик” - пустая номинация. Но, если отношения сводятся лишь к тому, что пришедший пациент наделяет кого-то позицией слушателя, к этому действительно больше уже и нечего добавить, кроме факта выставления счета (la facture как квитанция/гонорар) и установления между ними формального буржуазного контракта.
Слово facture здесь несет двойную нагрузку, связывающую практику с латинским корнем facere (faire - делать):
В самом банальном смысле анализант “делает” аналитика тем, что приходит на сеанс и оплачивает его работу. Без анализанта нет практики, но если свести их связь только к этому, то всё отношение исчерпывается “выставлением счета” (la facture).
Но, Facture - это также то, как нечто сработано, скроено, сфабриковано. Если анализант лишь внешне оформляет аналитика в его ремесле, это остается уровнем пустой формы (фасоном, стилем или манерой работы), если за этим не стоит логическая мутация становящегося аналитиком.
Дальше самое интересное. Продолжаем читать: Pour qu'elle soit redevable - т.е. чтобы эта оплата, этот счёт, был легитимным. Или, чтобы этот счет (и сам факт претензии на позицию аналитика) имел законную силу и был оправдан, “нужно убедиться в наличии толики аналитика”. О как! Чтобы это понять, чуть выше Лакан спрашивает: « Que peut-on dire de tout psychanalyste, sinon à rendre évident qu'il n'en est aussi bien aucun ? » (Что можно сказать о всяком/каждом психоаналитике, кроме как сделать очевидным, что нет ни одного?). Он тем самым утверждает, что универсального класса “Все аналитики” не существует, аналитик не задается набором профессиональных предикатов или дипломом. Нельзя сказать, что некто является аналитиком субстанциально, по своей сути, или категориально как “целым”, “весь аналитик!”, “настоящий!” Можно лишь удостоверить, присутствует ли в данном конктетном опыте нечто ОТ аналитика (du psychanalyste - в частичном регистре, как реальный эффект акта).
И смысл этого пассажа раскрывается через сопоставление с предыдущей фразой об акте: аналитик не существует как готовая данность или стабильное именование (« rien ne peut faire qu'il existe un psychanalyste... »). Единственное, что может вызвать его к существованию - это логика акта, необратимо разделяющая “до” и “после”, производящая субъекта заново (effet de production).
Если акт не состоялся, аналитическое отношение вырождается в пустой ритуал: анализант формально ходит на сеансы и платит по счету (la facture), но само аналитическое присутствие (du psychanalyste - толика психоаналитика) в этом процессе отсутствует.

Об особенности безумия Кесаря

Тут я узнал, что в конце XIX века на стыке психиатрии, исторической науки и политической публицистики возник выразительный и чертовски меткий диагностический конструкт - “кесарево безумие” (нем. Cäsarenwahn). Удалось узнать, что широкую известность понятию принес памфлет немецкого историка Людвига Квидде “Калигула. Исследование римского кесарева безумия” (1894), где под маской античных тиранов весьма прозрачно подвергался сатире кайзер Вильгельм II. В психиатрическом дискурсе той эпохи этот феномен осмыслялся через призму теории дегенерации и криминальной антропологии: абсолютная власть самодержца рассматривалась как детонатор, провокатор, высвобождающий скрытые психопатологические наклонности. Синдром характеризовался классической триадой: прогрессирующим бредом величия с убежденностью в собственной исключительности или божественной природе, а также нарастающей паранойей преследования ближайшего окружения и импульсивной, ничем не сдерживаемой жестокостью, выводящей правителя за рамки любых этических и правовых норм.
Клинический интерес к этому историческому конструкту резко возрастает, если сопоставить его с психоаналитической теорией утраты реальности (Фрейд) и лакановской концептуализацией структурных нарушений субъективности. В XI Семинаре (Четыре основные понятия психоанализа, 1964), опираясь на клинические наработки Мод Маннони, Лакан сближает психоз, психосоматику и умственную отсталость (débilité) через механизм так называемой голофразы (l’holophrase). Лакан напоминает, что становление субъекта требует двух базовых операций: отчуждения, подчиняющей субъекта означающему (S1 —> S2), и сепарации, разворачивающейся в интервале между ними, в точке нехватки в Другом, где субъект пытается разгадать загадку чужого желания (Che vuoi?). При голофразе (данный механизм наблюдается в случае психозов), эта базовая пара означающих (S1, S2) “сливается в одно”, застывает, дистанция между ними как бы захлопывается. Так вот аналогичную структуру, как при психозе, можно наблюдать в случае умственной отсталости. Это происходит потому, что материнский Другой чрезмерно адаптируется к ребенку, предвосхищает любую его потребность и глушит саму возможность артикуляции желания, не оставляя места для символической нехватки. То есть это не психоз в строгом смысле, но структура та же.
И в структуре “кесарева безумия” институциональная реальность воспроизводит в точности тот же голофразический эффект. Тестирование реальности (Realitätsprüfung - Фрейд) в психоанализе держится на фундаментальном условии: внешний мир и закон должны оказывать сопротивление влечению, обозначая кастрационную границу и говоря субъекту символическое “Нет”. Однако в ситуации неограниченной власти автократа социальный аппарат и придворное окружение функционируют подобно тотально угадывающей матери дебила: любая прихоть деспота реализуется мгновенно, а его слово (S1) непосредственно становится самим материальным фактом (S2) без какого-либо временного зазора. Фантазм не сталкивается с преградой, приказ о казни оборачивается трупом, а бред величия - воздвигнутым храмом.
Это искусственно сконструированное всемогущество фактически аннулирует саму функцию тестирования реальности, поскольку из поля субъекта устраняется измерение нехватки. Реальность перестает существовать как внешняя инстанция, требующая психической работы по согласованию влечений. В результате правитель оказывается заперт внутри собственного замкнутого контура наслаждения без возможности подлинной сепарации. Лишенный опоры на кастрирующего, упорядочивающего Другого Закона, субъект неизбежно начинает воспринимать окружающий мир как реального, всесильного и преследующего Другого. Именно отсюда с железной необходимостью вытекает параноидная мания заговора: абсолютная власть, уничтожив внешнее сопротивление реальности, парадоксальным образом погружает правителя в структурный психотический кошмар.

Сегодня годовщина путча

Папа разбудил фразой: “Вставай, война”. В Москве на асфальт уже ложились гусеницы танков, воздух зазвенел юношеской тревогой слома эпох: та самая “заваруха”, которой, на ведая того, ожидал всякий битломан, а я в этот самый день должен был улетать на отдых. Сам факт отъезда, буквального физического перемещения из точки исторического разлома в сомнительно-эротическое марево курорта, оставит неизгладимый след. Возникло удушающее ощущение выпадения: грандиозное, судьбоносное событие разворачивалось прямо здесь, но я отсутствовал. Я стал зрителем, который вышел из зала ровно в ту секунду, когда на сцене начался главный акт трагедии.
Это переживание неприсутствия тогда вылилось в симптом, ставший на долгие годы внутренним мотором. Возник навязчивый страх: самое настоящее, подлинная жизнь, нерв реальности неизбежно пройдут мимо, если я не успею оказаться там, где это все. И последующая траектория выстроилась как попытка задним числом исправить тот роковой августовский отъезд. Это непреодолимая тяга к эпицентрам: туда, где напряжение, где творится история, где происходят события, где есть риск. Казалось, что там, в точке максимальной плотности, мясистости действия, сконцентрировано само Бытие. Движение стало императивом: нужно спешить, срываться с места, лететь навстречу переменам, чтобы наконец-то совпасть с Реальностью, ощутить ее тяжесть и собственную причастность к ней.
На первый взгляд, этот предельно витальный жест: стремление к полноте жизни, отказ от теплой обывательской пассивности в пользу прямого контакта с миром. Логика вроде безупречна: если бытие ускользает в рутине повседневности, значит, его нужно настигнуть там, где оно являет себя в масштабе катастрофы или триумфа. Место на карте наделялось магическим свойством быть резервуаром подлинности.
Однако собственный анализ постепенно обнажает изнанку этой иллюзии, переворачивая ее смысл. То, что сознательно переживалось как отчаянный прорыв к бытию, на поверку оказывается изощренной формой бегства.
Лакан говорит о manque-à-être (нехватке-бытия). Человек, слепленный речью и языком, изначально и навсегда расщеплен. Мы лишены монолитного, природного присутствия в себе, в самом центре субъективности зияет структурная пустота, которую невозможно заполнить никаким содержанием. Субъект переживает эту нехватку как невыносимую тревогу и совершает фундаментальную подмену: он переводит онтологическую дыру в символическом порядке в проблему географической и временной дистанции. Нехватка-бытия объявляется “нехваткой правильного места”. Возникает фантазм о Другом месте, где жизнь якобы полна, целостна и избавлена от внутренней немоты.
В этой системе координат спешка в гущу событий - не более чем способ отвлечься от встречи с собственной субъективной трещиной. Грандиозный, грохочущий исторический Другой, с его баррикадами, манифестами и драмой, используется как гигантский экран. За этим шумом гораздо проще спрятать тихое, интимное требование собственного желания. Пока я был занят логистикой присутствия, пока летел в очередной эпицентр, чтобы не упустить главное, я был свободен от необходимости отвечать на вопрос: кто я вне этих декораций и чего я хочу сам по себе?
Подлинное, от которого субъект бежит в воображаемые дали исторических свершений, на самом деле не удалено во времени и пространстве. Оно находится не на баррикадах и не в точках слома эпох. Ядро Реального - то, что Лакан называл экстимностью (extimité), находится не снаружи, а внутри, причем невыносимо, предельно близко. Это самое чуждое и одновременно самое интимное измерение. И именно от этой радикальной, интимной близости собственного Реального субъект спасается бегством на площадь, полную чужих криков и чужой истории.
Я считал себя обделенным бытием лишь потому, что физическое тело оказалось в другом месте. Бегство за горизонт событий поддерживало иллюзию, что черную дыру в бытии можно заделать пространственным присутствием. Истинный же поворот начинается в тот момент, когда спешка прекращается, открывая простую и пугающую истину: то самое место всегда здесь, и убежать из него невозможно.

О мистицизме акта

Готовясь к предстоящему семинару Колетт Солер - чтение совсем небольшого текста Лакана из Atres écrits « L’acte psychanalytique ». Здесь поговорим всего о двух предложениях оттуда.
Стр. 377: « Il est dès lors à avancer que le psychanalyste dans la psychanalyse n'est pas sujet, et qu'à situer son acte de la topologie idéale de l'objet a, il se déduit que c'est à ne pas penser qu'il opère. Un «je ne pense pas » qui est le droit, suspend de fait le psychanalyste à l'anxiété de savoir où lui donner sa place pour penser pourtant la psychanalyse sans être voué à la manquer. »
Предложу перевод: “Отсюда следует выдвинуть положение, что психоаналитик в психоанализе не является субъектом, и что коль скоро его акт исходит из идеальной топологии объекта a, отсюда выводится: оперирует он именно тем, что не мыслит.
Это “я не мыслю”, составляющее его законное право, фактически подвешивает психоаналитика к тревожному вопросу о том, где отвести ему место, чтобы все же мыслить психоанализ, не будучи обреченным упустить его”.
Итак, попробуем разобраться…
Для начала, здесь Лакан доводит до конца логику позиции аналитика. И в первом предложении сначала просто: здесь речь о том, что аналитик, когда работает, не является субъектом, то есть его вмешательства не находятся в логике межличностных человеческих отношений. А дальше уже сложно…
Вцелом, этот текст посвящён такой странной вещи как “акт”, который в свою очередь противопоставляется мысли. Лакан пытается показать, как работа аналитика может быть ориентирована именно актом, что встречает множество эпистемологических противоречий.
Именно ориентация на акт имеется в виду в нашем кусочке, когда Лакан говорит об операции, то есть работе аналитика из “не-мысли” (ne pas penser): аналитик в акте исключает свою позицию как позицию субъекта познания и расчетливого сознания. Он оперирует из функции объекта a, который гетерогенен смыслу и означающему ряду. И этот отказ от привычной интеллектуализации здесь не ведет к пустой пассивности, напротив, он оставляет аналитика подвешенным в структуре переноса, перед лицом тревоги (l'anxiété de savoir où lui donner sa place). Важно, здесь Лакан использует слово anxiété (эпистемическое беспокойство/растерянность): l'anxiété de savoir (беспокойство/тревога знания). Т.е. это не психоаналитический аффект столкновения с объектом (как в случае тревоги, angoisse), а профессиональная и эпистемологическая растерянность самого аналитика перед парадоксом собственного метода: как теоретизировать опыт, если рабочий инструмент аналитика исключает мысль?
Итак, здесь формула “я не мыслю” - это “законное, легитимное право” позиции аналитика. И поскольку аналитик, как утверждает Лакан, оперирует из идеальной топологии объекта a, его сущностная функция по праву структуры - не мыслить, не понимать, не встраивать анализанта в свои умозрительные схемы.
Так вот прикол в том, что “фактически (de fait) это фундаментальное право ставит аналитика в тяжелейшую зависимость (suspend, подвешивает) от мучительного вопроса: где именно найти место мысли/знанию?”
Получаем логический тупик: как мыслить психоанализ, не разрушая акт?
Вся вторая часть предложения описывает двойной капкан:
Внутри сессии (в акте):
Если аналитик начинает “мыслить” во время акта, он неизбежно соскальзывает в позицию субъекта знания (S2), начинает интерпретировать через понимание и тем самым упускает акт (manquer l'acte), превращая его в acte manqué (неудавшийся акт / ошибочное действие).
Вне сессии (в теории и передаче):
Если аналитик просто “не мыслит” и объявляет психоанализ чистым иррациональным мистицизмом, он вообще отказывается от статуса знания. Или, как часто бывает в нашей среде, когда он всё считает “изобретением субъекта”.
Следовательно, аналитик мучительно ищет топологическое место (où lui donner sa place), куда можно вынести мысль, чтобы концептуализировать психоанализ, не уничтожая при этом специфику акта, действующего исключительно из точки “не-мысли”.
Неспособность выдержать эту подвешенность приводит аналитиков к капитуляции, о которой Лакан будет говорить в тексте дальше…

Вместо пред-анонса

Это потрясающе, но я не смог найти в интернете даже следов этого события! Но, больше 30 лет тому назад (положим, это был 1995 год), в гумманитарном корпусе МГУ прошла лекция Колетт Солер... Я тогда делал первые робкие шаги, но прекрасно помню огромную аудиторию, в которой люди сидели в проходах на полу, а часть толпилась в коридоре. В отсутствие подтверждений в интернете, я мог бы списать это на сон, тщательно создающий личный миф профессионального становления, но сама Колетт, в переписке, поделилась тёплыми воспоминаниями о том событии, и я не думаю что сны очно незнакомых людей могут так ярко пересекаться...
Кто не знает: Колетт Солер (Colette Soler), одна из ключевых фигур современного лакановского психоанализа. Её академическая траектория началась с классической философии: получив статус agrégée de philosophie (высшую преподавательскую квалификацию во Франции) и докторскую степень по психологии в Университете Париж VII, она преподавала философию, прежде чем полностью посвятить себя психоанализу.
Её личный психоанализ у Жака Лакана продолжался с 1975 года вплоть до его смерти в 1981 году. Она много работала с Лаканом в период его позднего преподавания (эпоха борромеевой топологии, узлов и семинара Le sinthome), что определило строгость её клинической позиции.
В 1970-1980-е гг она была членом и преподавателем Парижской Фрейдовской Школы (École Freudienne de Paris, EFP) вплоть до её роспуска Лаканом в 1980 году. Затем преподавание и исследовательская работа в Школе фрейдова дела (École de la Cause freudienne, ECF).
В 1998 происходит Институциональный разрыв с ECF: Солер становится одним из главных инициаторов создания Международных форумов Лакановского поля (Internationale des Forums du Champ Lacanien, IF-EPFCL) и Школы психоанализа Лакановского поля (École de Psychanalyse des Forums du Champ Lacanien, EPFCL).
Она основатель и ведущий преподаватель Клинического колледжа Парижа (Collège Clinique de Paris), автор регулярных международных семинаров (в Европе, Латинской Америке, США) и куратор клинических инициатив по всему миру.
Она стала известна, в том что касается теории, своим осмыслением клиники Реального и конца анализа, теории процедуры перехода (la passe), формализации лакановской теории аффектов, женской сексуации и логики «не-всё», синтом и клиника узлов...
И в середине 90-х она была среди тех, кто пытался, нет не создать, скорее возродить психоанализ в России, и, как мы видим, даже следы этой эпохи начинают теряться в интернет-пыли. Как это часто у нас бывает (ох уж этот фрейдовский рок повторения!), уже народилось новое поколение, в том числе психоаналитиков, кто наслаждается роскошью неведения истории, словно желая подтвердить киношный образ, когда младенцы появляются на свет чистыми и совершенными.
Итак, история совершила очередной круг, и, через 30 с небольшим лет, мы можем анонсировать новую лекцию Колетт Солер в Москве, хоть и, увы, без её физического присутствия.
Подробности позже.

Слушая диск Kassa Overall — ANIMALS (2023)

Как это нередко бывает, приобретение диска заканчивается исследованием и порой открытиями…
Когда джазовый барабанщик, икона лондонского нового джаза, Оверолл учился в консерватории Оберлин, то, на фоне колоссального учебного давления, перфекционизма и творческой изоляции у него развился тяжелый маниакальный эпизод с бредом (здесь и далее - по материалам его интервью, в которых он предельно откровенен). Он перестал спать, утратил способность ориентироваться во времени и в итоге был принудительно доставлен полицией в психиатрическое отделение местной больницы, где провел две недели в закрытом стационаре.
Врачами был назначен курс нейролептиков и стабилизаторов настроения (лития), купировавших психоз, но выдавших тяжелый экстрапирамидный побочный эффект: скованность мышц, тремор и заторможенность моторных реакций.
Для джазового барабанщика, чья игра строится на микродвижениях пальцев и молниеносном контроле отскока палочки, это означало профессиональную смерть. Оверолл рассказывает, что его руки буквально “не слушались головы”.
И главная драма истории - возвращение в музыку, и в его случае процесс восстановления - не как психологические беседы, а как строгая механическая дисциплина, которая в итоге затронула всю его личность. И это поразительная история! Я пробегусь как по пунктам.
Он заперся в комнате с обычным резиновым тренировочным пэдом (имитатор барабана), парой палочек и механическим метрономом. Он начал с базовых барабанных рудиментов (одиночные и двойные удары) на минимальной скорости, заставляя заблокированные медикаментами нейронные связи выстраиваться заново через многотысячные повторения. Дальше - настоящая клиническая работа!
В состоянии мании или нарастающего психоза субъективное время разрушается: внутренний нарратив распадается, а входящие стимулы обрушиваются сплошным недифференцированным потоком. Так вот, удержание сложных полиритмических структур (например, наложение 5 против 4, метрическая модуляция, ведение независимых рисунков четырьмя конечностями) требует предельной мобилизации внимания.
Мозг физически не может одновременно обслуживать математически выверенную полиритмию и соскальзывать в компульсивную паранойю. Счет и координация работают как жесткий каркас, удерживающий сознание в строгих временных границах.
При эпизодах деперсонализации и дереализации контакт с собственной телесностью ослабевает. Так вот, удар по натянутому пластику барабана или тренировочному пэду дает мгновенный тактильный и мышечный отклик. Физическое сопротивление инструмента, вибрация дерева палочки в кисти и кинетическая нагрузка возвращают ощущение телесного контура, восстанавливая базовое тестирование реальности.
Оверолл не пытается глушить внутренний хаос монотонным маршевым ритмом. Вместо подавления симптома он переводит его в звуковую ткань: нервный тремор, тахикардия и навязчивые мысли преобразуются в сверхбыструю ткань призрачных нот (ghost notes) на малом барабане, микросдвиги и сухие римшоты.
Например, оказывается, в треке Clock Ticking ритмический каркас напрямую моделирует паническую атаку: тиканье часов и глитчевые сбивки разгоняют пульс, но живой барабанный брейк Кассы удерживает композицию от энтропии, подчиняя панику ритмике грува.
Также, будучи диджеем, он использует зацикливание (Looping), и здесь - как укрощение навязчивости! В студийной работе он совмещает свободную импровизацию с хип-хоп сэмплингом. И превращение фрагмента собственной свободной игры в строгий зацикленный луп (loop) выполняет функцию обуздания аффекта: хаотичный импульс помещается в замкнутую, предсказуемую структуру, где его можно многократно воспроизводить и контролировать без риска потерять устойчивость.
Ритм для Оверолла выступает как его личный (сингулярный, как сказал бы лакановской аналитик) инструмент связи с реальностью: пока удерживается метрическая пульсация, субъект сохраняет точку сборки во времени и пространстве.

Опять о тараканах или депрессия и уступка субъекта

В конце 2025 года Санаэ Такаити, ставшая первой женщиной на посту премьер-министра Японии, въехала в официальную токийскую резиденцию. Эдакое монументальное здание 1929 года, за которым давно закрепилась мрачная слава дома с привидениями из-за кровавых попыток военных переворотов тридцатых годов. Однако столкнулась она не с бестелесыми духами истории, а с существом предельно осязаемым: прямо у нее под ногами пробежал крупный таракан. Её реакция оказалась неожиданной. Вместо понятного отвращения и возможно расправы над этой мерзостью, возникло сострадательное замешательство. С детства увлекаясь философской мангой Осаму Тэдзуки “Птица-Феникс” с ее размышлениями о бесконечном перерождении и непрерывности жизненного цикла, Такаити призналась, что просто оказалась вдруг неспособна поднять руку на это существо. Пока глава правительства надеялась на тихое сосуществование, бдительный персонал резиденции рассудил прагматично: сотрудники провели спецоперацию по уничтожению с применениес химикатов. Порядок восторжествовал, насекомые исчезли, однако триумф гигиены обернулся парадоксальным признанием самой Такаити: вслед за минутным облегчением она ощутила острую тоску, опустошение и необъяснимую печаль.
Этот трогательный и немного комичный эпизод может послужить отправной точкой для понимания того, как психоанализ осмысляет природу симптома и топологию депрессивного состояния. В наивном дискурсе утрата и душевная боль мыслятся как досадный сбой, требующий быстрой починки, а совладание с потерей - как механическая замена выбывшего объекта на новый, исправный элемент. Но еще Зигмунд Фрейд в работе “Печаль и меланхолия” показал, что работа горя устроена принципиально иначе. Это не утилитарная рокировка фигур на доске. Психическая ткань расстается с утраченным мучительно медленно: либидо с огромным сопротивлением, шаг за шагом отвязывается от множества уникальных воспоминаний, привычек и ожиданий. Психике необходим некий инструмент, пусть даже самый причудливый посредник, который позволяет субъекту удерживать связь с тем, что ушло, не проваливаясь при этом в немоту.
В этой клинической притче таракан вдруг становится именно таким случайным, но спасительным медиатором. Включенный через мангу Тэдзуки в субъективный фантазм о круговороте жизней, он перестал быть бытовым паразитом. Насекомое превратилось в инструмент, позволяющий “быть с”, локализовать тревогу нехорошего дома, воплотить собой потерянный объект, а точнее так: превратить утраченное, потерянное в объект!
В лакановской оптике симптом функционирует точно так же: это не чужеродная поломка, подлежащая ампутации, а уникальное изобретение. Это хрупкий узел, которым удается скрепить воображаемое, символическое и реальное, прикрыв собой невыносимую дыру в бытии. Симптом удерживает субъекта на плаву именно своей упрямой, неудобной, возможно противной другому материальностью.
Когда персонал премьера разворачивает санитарную операцию, разыгрывается классическая драма адаптивной психотерапии и нормализации. Внешний Другой силой наводит чистоту, но вместе с тараканом у субъекта вырывают единственный протез, делавший невыносимое присутствие пустоты терпимым. Механическое уничтожение симптома не решает проблему нехватки, а оставляет субъекта беззащитным перед зияющей дырой. На месте живого, пусть и пугающего диалога воцаряется стерильное ничто, где фантазму больше не за что зацепиться.
Именно в этой точке рождается депрессивная тоска. Это не просто грусть об объекте, а скорбь по отобранному инструменту связи с миром. В тексте Телевидение Жак Лакан связывал печаль с моральной уступкой субъекта (lâcheté morale), т.е. отказом от собственного желания под давлением требований универсальной нормы. Депрессия становится платой за согласие на чужую зачистку, когда субъект уступает свое особенное право обращаться с Реальным в обмен на стерильный порядок. Изгнать таракана из структуры, не предложив взамен нового способа завязать узел, означает не освободить человека, а ввергнуть его в чистую депрессивную оставленность.

Мы приглашаем вас на лекцию Колетт Солер!

Колетт Солер (Париж) — психоаналитик, одна из ключевых фигур современного лакановского психоанализа, agrégée de philosophie и доктор психологии (Университет Париж VII). Пройдя личный анализ у Жака Лакана в период его позднего преподавания (1975–1981), она была членом EFP и ECF, а в 1998 году стала одним из основателей Международных форумов и Школы психоанализа Лакановского поля (IF-EPFCL), а также Клинического колледжа Парижа (Collège Clinique de Paris).

Краткий анонс лекции:

«В докладе мы сначала обратимся к фундаментальным основаниям лакановской гипотезы — в частности, к тому пути, который привел Лакана от утраченного объекта Фрейда (возвращение к которому отнюдь не будет лишним) к объекту a, важнейшему эффекту языка, определяемому как «то, чего не хватает» (согласно формулировке из «Предисловия к английскому изданию Семинара XI») и обладающему «консистенцией чистой логики» (согласно тексту «Психоаналитический акт», Autres écrits).
В этой связи при формуле «тревога не без объекта» вопрос о том, что именно вызывает тревогу, оставался открытым. Данная формула, несомненно, уже утверждала связь между этим аффектом субъекта и объектом, но пока без уточнения её природы. Объект действительно задействован в тревоге (что и утверждал целый год Семинара о тревоге), однако он не является её причиной, оставаясь исключительно причиной желания.
Задача доклада — показать, что текст «Психоаналитический акт» вносит существенные уточнения в координаты тревоги, в особенности тем пассажем, где об объекте говорится, что его:
«…уловленность знанием, где подавляет не столько его, этого знания, безмерность, сколько выверка его логики, производящая из субъекта чистое расщепление, — вот где мыслится изменение в самой швартовке тревоги, о которой следует сказать: утвердив в качестве доктрины, что она не бывает без объекта, мы и здесь едва успели ухватить то, что уже теперь переваливает за гребень».

После лекции - дискуссия с участием аудитории в зале.
Онлайн - бесплатное подключение.
Участие в аудитории - 1000 руб.

Мероприятие состоится 12 сентября в 10:00.

Адрес:📍 Mocква, yл. Mяcницкaя, 46с1, коворкинг Арента, этаж 2, лофт № 4.

Для участия просим зарегистрироваться по ссылкам:

Очно: https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/4166080/

Онлайн (ссылка на zoom будет автоматически отправлена за час до начала мероприятия): https://lakan-v-moskve.timepad.ru/event/4166086/

Об ужасе перед пустотой

На полотне Осмара Шиндлера нет ничего от привычной батальной живописи. Никаких тебе вздыбленных коней, сияющих лат, яростного оскала силы, сокрушившей имперский Рим. Шиндлер пишет тишину...
Здесь германский воин не празднует победу. Он держит в руках трофей - римский шлем, снятый, видимо, с мертвого легионера или центуриона. Он не поднимает его над головой как знак триумфа и не бросает под ноги, а всматривается внутрь.
Шлем пуст. Металлическая скорлупа лишилась человеческого наполнения и предстала тем, чем была всегда, лишь отчужденной формой. В ней нет сокровенной субстанции, нет тайного всемогущества поверженной римской империи.
Это мгновение паралича. Воин замер перед разверзшейся пустотой. Грандиозный, технологичный, надменный мир законов, дорог, акведуков и легионов словно сжался до металлического каркаса, в котором гудит ветер как в ракушке. Взгляд победителя... Это взгляд человека, ошеломленного открытием: грозный и великий Другой, на сопротивлении которому строилось самосознание его племени, оказался внутри абсолютно пуст.
В этой сцене рождается субъект. Пока шла битва, мир был элементарен: существовали МЫ и ОНИ. Чужая цивилизация казалась средоточием непостижимого порядка и чуждого (чуждого) наслаждения. Она манила и пугала, она задавала координаты ненависти, служа гигантским зеркалом, перед которым варвар только и мог осознать собственные границы. Но вот соперник повержен, шлем снят, и победитель обнаруживает, что в нем не отражается ничего, кроме его собственного замешательства.
Признать, что поверженный враг не хранил в себе тайны мироздания, означает неизбежно встретиться с собственной нехваткой. Если в чужом шлеме нет ничего, кроме пустоты, то на чем теперь держится твой собственный триумф? Что ты способен положить на чашу весов цивилизации, кроме ярости и грубой силы?
У этой сцены есть прямая отсылка к тупику, когда у возможного победителя не хватает мужества на паузу.
Когда война объявляется не спором за территории и ресурсы, а тотальной цивилизационной битвой за бытие, природа победы мутирует. Тот, кто уверяет себя, будто ведет священную брань с чуждым миропорядком, панически боится заглянуть внутрь шлема. Этот взгляд для него смертелен.
Ведь если заглянуть внутрь чужой брони и увидеть там не инфернальное средоточие зла, а обыкновенную человеческую хрупкость, несовершенство институтов и обычную нехватку, то весь грандиозный миф о священном противостоянии рассыплется. Придется очнуться от дурмана, признать убожество собственных претензий на абсолютную правоту и обнаружить, что у тебя самого нет никакого внятного проекта будущего, кроме бесконечной мобилизации против врага.
Поэтому адепт тотальной розни бежит от созерцания. Он не держит трофей в руках, а одержим желанием его уничтожить. Шлем противника должен быть не исследован, а растоптан, расплющен, обращен в радиоактивный пепел. Чужое присутствие нестерпимо именно потому, что одно его существование раскрывает иллюзорность собственной дутой самодостаточности.
Здесь победа приобретает отчетливо суицидальное измерение. Политическое тело, чье самоопределение держится исключительно на отрицании чужого, на надрывном “мы не такие, как они”, рубит сук, на котором сидит. Чем яростнее оно стремится разорвать связь с проклинаемым оппонентом, тем нагляднее становится его рабская зависимость от чужого взгляда. Если твоя идентичность выстроена исключительно из обиды, ресентимента и запретов, то физическое уничтожение противника оставляет тебя на пепелище наедине с собственной пустотой.
Воин Шиндлера застыл на границе двух миров. Он еще не знает, что пройдет время, и его далекие потомки примерят эти самые поверженные латы, попытаются возвести свои города и повторить чужое право. Но у него достало величия остановиться и не отвести глаз от разверзшейся пустоты.
Подлинная же катастрофа начинается там, где этой паузы боятся пуще смерти, заглушая тишину грохотом орудий, лишь бы никто не успел заметить, что внутри доспехов давно никого нет.

Майлз Дэвис как аналитик

Европейское турне великого квинтета Майлза Дэйвиса начала шестидесятых. Играют So What. Бешеный темп, лютое напряжение, Майлз ведет соло к кульминации, и в этот момент двадцатитрехлетний Херби Хэнкок берет на клавишах аккорд, который звучит чудовищной, оглушительной катастрофой.
Аккорд не просто выпадает из пьесы, а буквально взрывает её изнутри. Хэнкок замирает за клавиатурой и в ужасе хватается руками за голову: всё кончено, выступление сорвано. Он ждет неминуемой кары за кулисами (Дэйвис не отличался снисходительностью к оплошностям своих музыкантов).
Но… вместо катастрофы происходит странное: Майлз выдерживает короткую, ледяную паузу, и играет фразу, в которую ложатся те самые звуки жуткого созвучия. Пьеса разворачивается в совершенно иную плоскость, зал взрывается овациями.
Можно сходу подумать, что мораль этой истории такова: “гений способен исправить любую ошибку” или “ошибок не существует, есть лишь удачные отклонения”. Или, если перевести это на вульгарный язык психоанализа: “ошибка на сеансе превращается благодаря аналитику в проявление субъективного”, или “всё - изобретение субъекта”. Но как раз этот подход не имеет ничего общего с психоанализом и плотно заколачивает доступ к бессознательному.
В действительности на той сцене разыгралось совсем другое, это точная метафора аналитического акта, полностью переламывающая отношения субъекта с собственным промахом.
Первое, что делает Майлз перед тем, как извлечь хотя бы один звук, так это тишину. Эта микропауза между диссонансом и его разрешением решает всё. В аналитическом опыте этот жест называется скандированием: резкий обрыв, остановка речи, которая не дает субъекту привычно залатать дыру болтовней, извинениями или невротическим суетливым самобичеванием. Ещё, Майлз не бросается судорожно маскировать сбой. Он дает этому голому, оголенному звуку повиснуть, обнажая непреложный факт: это случилось.
Жест Хэнкока, руки у висков, мгновенно выдает классическую невротическую реакцию. Для пианиста в эту секунду аккорд является не просто звуком, а виной. Схватившись за голову, он моментально конструирует инстанцию Другого, карающего Сверх-Я, непогрешимого Закона музыки в лице Майлза, от которого теперь требуется заслуженное наказание. Майлз меня уничтожит - это бессознательный запрос, попытка вернуть внезапно треснувший мир в понятную моральную колею: пусть меня осудят, лишь бы Закон остался незыблемым, а ошибка - ошибкой. И здесь Майлз совершает радикальный жест: он отказывается занять место судьи. Он не смотрит с укоризной, не качает головой, а главное - не исправляет сыгранное. Ведь исправить ошибку - значит согласиться с тем, что она была дефектом и утвердить себя в позиции Идеала, знающего как надо.
То, что вырвалось из-под пальцев Хэнкока, в поздней оптике Лакана точнее всего описать как l’une-bévue, чистая оплошность, материальное спотыкание тела в стихии языка (или звука), лишенное скрытого тайного смысла и не адресованное Другому. Это вторжение Реального, внезапно пробившее символическую ткань джаза. А Реальное невозможно отменить или замазать задним числом. Майлз своим молчанием и следующей фразой буквально выбивает из-под Хэнкока невротическую табуретку вины. Он демонстрирует фундаментальную вещь: того Другого, перед которым Херби только что покаялся и сжался в ужасе, на самом деле не существует. Закон джаза не высечен на скрижалях.
Труба Дэйвиса подхватывает диссонанс не как поломку, требующую починки, а как новую точку отсчета. Это не реставрация старого порядка, а изобретение нового узла. Сбой уже был, он вошел в мир как факт, и единственное, что остается - продемонстрировать savoir-y-faire, ноу-хау обхождения с этой хренью.
В этом и заключается принципиальный разрыв между моралью вины и этикой акта. Мораль бесконечно кружит вокруг совершенного промаха, требуя покаяния, исправлений и гарантий от Авторитета. Этика акта исходит из того, что пути назад нет: промах не нуждается в прощении, а требует продолжения движения в мире, где прежние правила только что перестали работать.

Теория измерений и психоанализ

Можно помыслить человеческий опыт в теории измерений.
Человек приходит в психоанализ из плоского мира. Его первичное страдание разворачивается в трех измерениях декартова пространства: тело сбоит, начальник придирается, близкие не понимают, реальность сопротивляется. На этом уровне реализма собственного Эго, субъект видит себя трехмерным объектом среди трехмерных объектов, натыкающимся на физические углы обстоятельств.
Но, благодаря опыту психоанализа, геометрия субъекта начинает стремительно усложняться.
Первым делом открывается четвертое измерение - время. Но не абстрактное время физиков, а время субъективной истории. Анализант обнаруживает, что его симптом - это не внезапная поломка механизмов тела или психики, а развернутая во времени фраза. Он начинает связывать сегодняшнюю тревогу с детской сценой, холодность партнера с взглядом матери раньше. Пространственная жалоба вытягивается в хронологическую линию: я обречен быть таким, потому что со мной произошло это. Возникает личный миф, детерминизм.
Следом субъект распаковывает пятое измерение: сослагательный фрактал возможностей. Невроз - великий геометр параллельных вселенных. Обсессивный субъект часами перебирает развилки: А что, если бы я не ответил на то письмо? Если бы женился на другой? Истерик подвешивает себя в вечной неудовлетворенности альтернативного сценария, где идеальное наслаждение не было бы украдено. Прошлое перестает быть линией, оно ветвится застывшим деревом упущенных шансов. Этот пятимерный объем кажется пациенту грандиозной тюрьмой: он видит бесконечные коридоры того, чем могла бы стать его жизнь, и оплакивает каждую неслучившуюся траекторию.
Наконец, в опыте психоаналитической работы вспыхивает то, что кажется апогеем - шестое измерение. Субъект внезапно слышит саму материю, из которой сотканы и его судьба (4D), и его мучительные развилки (5D). Он обнаруживает, что этот застывший фрактал сделан из языка. Означающие, когда-то неосознанно заимствованные у Другого, оказываются не законами природы, а текстом.
В этот момент язык начинает интерпретировать сам себя. Фрактал оживает, обретает текучесть. То, что казалось роком, становится дискурсом, открытым для переписывания. Мир больше не упирается в факты, он раскрывается как бесконечно интерпретируемая полифония. Кажется, психоанализ совершил чудо: превратил трехмерного обывателя в шестимерное существо, парящее над собственной историей.
Но здесь психоанализ обязан сделать шаг назад.
Эта шестимерность - не освобождение, а величайший соблазн. Это триумф бессознательного как расшифровывающей машины, порождающей бесконечные смыслы. Бессознательное обожает плодить измерения, лишь бы защитить субъекта от встречи с тем, что не поддается осмыслению.
И психоанализ движется не путем сложения, а путем вычитания.
Его цель: не надстроить над субъектом новые степени свободы, а демонтировать иллюзию этой гиперпространственной сложности. Когда субъект вдоволь насладится пластичностью языка, аналитическое вмешательство производит разрез. Оно возвращает речь к ее материальному пределу - к букве, к синтому, к наслаждению, которое невозможно упаковать ни в один рассказ.
Выясняется, что за пышным веером пятимерных сомнений и шестимерных языковых кульбитов скрывается вовсе не бесконечная глубина, а горстка глупых, непроницаемых для смысла первичных означающих (S1). Человек годами выстраивал грандиозный собор своей меланхолии или вины только для того, чтобы не заметить простую вещь: в самом центре его бытия нет никакого тайного высшего измерения. Там зияет дыра: нехватка, невозможность, отсутствие гарантии в Другом.
Тогда подлинный конец анализа - это не триумф шестимерного человека, ставшего автором собственной вселенной. Это трезвое сжатие геометрии. Это момент, когда субъект оставляет попытки колонизировать бытие новыми этажами рефлексии и обнаруживает нулевую степень своей субъективности: точку, где слова заканчиваются, а Реальное больше не нуждается в оправданиях.

Недавно независимый разработчик представил для Android альтернативную экранную клавиатуру с говорящим названием Соучастник. Принцип ее работы одновременно прост и зловещ: встроенная прямо в приложение компактная нейросеть анализирует набираемый текст на лету и в режиме реального времени подсказывает пользователю, под какую статью Уголовного кодекса РФ подпадает его формулировка и какой реальный срок лишения свободы может за этим последовать. Проект заявлен как приватный: типа данные не уходят на внешние серверы. Однако нам прикольно здесь увидеть социально-психологический и философский эффект этой программы.
Это ведь не просто утилита для самоцензуры, а крутой по своей наглядности артефакт того, как устроена глубинная механика вины, желания, человеческой речи и восприятия государства.
Первое, что бросается в глаза при взгляде на этот интерфейс: он радикально аннулирует саму идею презумпции невиновности. Клавиатура исходит из аксиомы: пишущий субъект априори виновен. Если ты открыл поле ввода и прикоснулся к экрану - процесс уже начался. Даже если плашка над буквенным рядом пока информирует о нулевом риске, само наличие счетчика сообщает: ты чист лишь до следующего пробела, мы следим за каждым твоим словом. Невиновность перестает быть естественным состоянием и превращается во временную отсрочку.
Для психоанализа здесь нет ничего нового, кроме разве что буквальности воплощения. Лакан неустанно напоминал: вина не является вторичной реакцией на совершенный проступок. Вина определяюща для самого феномена говорящего бытия (parlêtre).
Входя в язык, человеческое существо совершает неизбежный символический долг: оно отказывается от непосредственного, животного контакта с миром в обмен на чужие, заранее заготовленные означающие Другого. Мы виновны уже тем, что вынуждены брать слова взаймы, что мы говорим на языке, который нам не принадлежит. Наш символический долг культуре фундаментален.
Этот бессознательный, экзистенциальный долг перед речью клавиатура механически конвертирует в уголовные санкции и годы общего режима. Само касание сенсорной панели становится актом подозрения. Письмо оказывается первородным грехом, требующим ежесекундной юридической сверки.
В Семинаре VII Этика психоанализа Лакан предлагает формулу, переворачивающую традиционную мораль: единственное, в чем субъект действительно может быть виновен, так это в том, что он уступил в отношении своего желания (avoir cédé sur son désir). Предательство собственного акта, отступление перед лицом тревоги, конформистские уступки в речи - это рождает подлинную, неискупимую вину, которая затем возвращается к субъекту в виде невротического симптома или тоски.
Клавиатура навязывает человеку ровно противоположную, полицейскую логику. Она овеществляет фигуру Сверх-Я в ее чистом виде: свирепую, бдительную и навязчивую инстанцию, паразитирующую на высказывании. Сверх-Я не защищает субъекта, оно непрерывно нашептывает: Твоё желание опаааасно... Высказанная мысль наказуема. Замени слово, сотри предложение, замри...
Когда пользователь, испугавшись красной плашки с номером статьи, нажимает стереть - происходит акт институционального принуждения к уступке. Приложение якобы спасает пишущего от репрессивной машины, но платой за это спасение становится внутренняя капитуляция. Субъект предает свое высказывание еще до того, как оно родилось. Черновик - последнее интимное убежище, где мысль могла сомневаться, нащупывать границы и ошибаться, больше не принадлежит автору. Он колонизирован взглядом наблюдателя.
Парадокс клавиатуры Соучастник в том, что ее название бьет точно в цель, хотя и не так, как задумывалось. Она становится соучастником не в возможном преступлении пользователя, а в преступлении против его собственной субъектности. Встраивая карающий Закон непосредственно между пальцем и буквой, она тренирует рефлекс упреждающего отказа от речи, превращая каждого, кто набирает текст, в безупречного надсмотрщика над самим собой.

Психоаналитики и аргонавты

Посмотрел тут дебаты Виленской. Не хотел до последнего касаться этой темы, возможно в силу её излишней близости к собственным вопросам. Эти дискуссии обнажают уязвимость любой дисциплины, претендующей на монополию на истину. Когда музыкальный пуризм оправдывается академическим образованием и высоким каноном, на поверку он оказывается не сверхзрением, а избыточной защитой: изощренной практикой игнорирования, устроенной так, чтобы не знать ничего о смешанных, маргинальных или низких жанрах. Самое живое сегодня в музыке происходит на пересечении миров: вспомните хотя бы британскую волну последнего десятилетия, где уличная электронная музыка, грайм и клубные ритмы органично объединяются с авангардным джазом, свободной импровизацией и акустическими экспериментами. Но академическое ухо, охраняющие границы “чистоты”, упорно требует от инакомыслящих одного: замолчи, я не хочу тебя слышать.
Этот жест мгновенно перекидывает мостик к психоанализу. Фигура Жака Лакана - это как раз парадоксальный пример того, как работает подлинный новатор. Лакан был великим читателем и слушателем, он переплавил множество чужих жанров, текстов и позиций (от эго-психологии до структурализма, лингвистики и философии), чтобы построить что-то собственное. Но парадокс заключается в судьбе этого наследия.
Психоаналитическое сообщество, и, кстати, особенно лакановское поле, при всей своей декларации работы с человеческой нехваткой и расколом остается одним из самых нетерпимых институтов. Там, где автор действовал через кропотливый разбор и диалог с оппонентами, последователи возвели стены институционального пуризма. Логика современных психоаналитических групп по отношению к чужому знанию - это часто логика запрета на чтение. Зачем изучать Винникотта, Биона или современных интерсубъективистов, если адепты ортодоксии знают, что это не психоанализ? Возникает феномен “братства игнорирования”, где отказ знать о других школах защищает хрупкий групповой нарциссизм от тревоги перед собственными границами.
Особенно ярко этот механизм проявляется во внутренних расколах самого лакановского движения. Вместо сложной, изнурительной работы по сопоставлению понятий включается логика лояльности аппарату. Граница между школами, будь то расколы внутри французского поля (линии Миллера в École de la Cause freudienne, движения вокруг Colette Soler и IF-EPCL, Association Lacanienne Internationale Шарля Мельмана и другие ответвления) или их проекции на международные группы, быстро кристаллизуется в территориальный маркер. И как только институциональная граница проведена, подлинный теоретический спор становится невозможен: с чужими не спорят, их либо отлучают от чистоты учения, либо попросту вычеркивают из библиографий.
Самое поразительное здесь - на самом деле масштаб вытесненного теоретического сродства. Если убрать политический аффект и ритуальные формулы верности, группы оказываются перед лицом абсолютно одних и тех же неразрешимых узлов: от статуса клиники позднего Лакана и работы с борромеевым узлом до природы аналитического акта и тупиков процедуры перехода, а также вопроса о том, как организовать сообщество. Административные барьеры надежно ограждают аналитиков от необходимости вести эти изнурительные, по-настоящему глубокие споры.
Под политическими флажками скрываются самые яркие теоретические противоречия, которые потенциально могли бы вдохнуть в психоанализ новую жизнь. Но институциональная политика удобнее: она переводит сложнейший понятийный конфликт в плоскую черно-белую оптику. В итоге аналитики, разделенные парой станций метро, читают одни и те же семинары, но воспроизводят глухоту пуристов, превращая живое учение о бессознательном в корпоративную крепость с закрытыми бойницами.
Аналитические сообщества хорошо изобразил Нолан в своём последнем фильме: это аргонавты, гребущие из последних сил с залитыми воском ушами.

https://youtu.be/nAOys_p7WUQ?si=gxU-bDx2yM9Ts--S

Фильм Шерифа Абд Эль-Мавла на трек Севдализы Who Are You Running From открывается тихим признанием: самоубийство порой видится не мрачным туннелем, а окном возможностей, ярким светом свободы, выходом из ситуации, которую никто не способен понять. Но главный нерв визуальной истории разворачивается дальше, в кабинете психотерапевта.
Терапевт задает вопрос о присутствии: С кем встреча? С точки зрения обывательской логики, это вполне невинная попытка вернуть пациента к реальности, провести границу, упорядочить хаос. Однако происходит противоположное: у субъекта нет слов. Вопрос терапевта не создает терапевтического пространства, а вторгается как избыточное, удушающее присутствие. Вместо символического разделения наступает телесный коллапс: нехватка воздуха, спазм в горле, нарастающая тревога. Рефрен песни От кого ты бежишь? звучит как парадокс: бежать некуда, потому что на ленте Мёбиуса преследователь и беглец совпадают. Другой слишком близко, заполнил собой весь горизонт и требует отчета. Субъект не просто напуган, он низведен до статуса отброшенного остатка, задыхающегося под тяжестью взгляда.
Этот образ клипа с точностью диагностирует то, что сейчас происходит в учреждениях. Теперь тема суицида захвачена современной бюрократией. Речь идет о так называемых “протоколах безопасности” при работе с суицидальным риском: принудительном заключении антисуицидальных контрактов, шкалах оценки угрозы, превентивных звонках родственникам и вызовах экстренных служб при малейшем подозрении на автодеструктивные мысли.
Эта политика подается под вывеской абсолютной заботы, профессионализма и гуманизма. Но здесь скрывается нечто куда менее благородное - паника самой институции и ее стремление юридически обезопасить себя от любого риска.
Когда терапевт начинает требовать письменных гарантий жизни, происходит фатальная подмена. Специалист перестает быть адресатом речи, фигурой, способной выдерживать пустоту, молчание и невыносимость субъективного распада. Он мгновенно превращается в надзирателя, в агента контроля. Контракт требует от человека, стоящего на краю бездны: Гарантируй мне, что останешься жив. Подпишись. Отчитайся прямо сейчас.
Для субъекта в состоянии меланхолического провала или острого экзистенциального надлома такое требование не спасительно, оно разрушительно. Подобная процедура закрывает последнее оставшееся пространство сомнения и нехватки. Пациент видит перед собой не сострадающего Другого, а Другого тотального, свирепого и всевидящего, которого интересует не истина чужого страдания, а собственная страховка от судебного иска.
Пока субъект говорит, пусть даже о желании умереть, он еще обращается к кому-то. Это речь, попытка зацепиться за другого, пусть и парадоксальным образом. Но когда институция захлопывает эту возможность требованием немедленной отчетности, у субъекта отнимают право на собственное расщепление. Горло перехватывает, слова заканчиваются - ровно так, как это показано в клипе.
В условиях, когда символический диалог намертво забетонирован протоколом, единственным доступным действием становится радикальный шаг вон из навязанной сцены - переход к акту (passage à l’acte). Человек выбрасывает себя из коммуникации, потому что в ней больше нет воздуха для его субъективности. Суицидальный жест оказывается единственной возможностью разорвать удушающее слияние с Другим, пусть даже ценой собственной жизни.
Парадокс новой институциональной политики состоит в том, что она вслепую воспроизводит механизм катастрофы, против которой формально выступает. Превращая терапевтический кабинет в полицейский участок с подписанием расписок о ненападении на самого себя, система лишь взвинчивает преследование и тревогу. Если мы хотим, чтобы у человека оставался шанс выжить, пространство приема должно оставаться местом, где можно высказать невыносимое, не рискуя немедленно оказаться объектом чужого спасательного протокола.

На всякий случай: уже в эту субботу!
Главный вопрос, который ставит Колетт Солер и который вызвал моё изумление: согласно Лакану из Семинара X, тревога - она "не без объекта", и, соответственно, связана с объектом 'а'... Но, согласно тому же Лакану, объект 'а' - это же причина желания. Тогда что же является причиной тревоги?!

Одна из границ

В своей книге об аффекте в психоанализе, Колетт Солер в одной фразе ссылается на разницу в эффектах окончания анализа у мужчины и женщины, отталкиваясь от Фрейда: “...в «Конечном и бесконечном анализе» - упор в скалу кастрации проявляется в двойной форме: мужской сверхкомпенсации и женской депрессии конца, адресованных аналитику”.
У Фрейда эта асимметрия (мужское/женское) зафиксирована в самом финале его поздней работы Конечный и бесконечный анализ (1937).
Именно там Фрейд вводит метафору скалы (gewachsenes Fels) как предела, на который наталкивается аналитическая работа, и прямо разделяет этот тупик по двум полам. Фрейд пишет, что у обоих полов на исходе анализа проступает одно и то же психическое содержание, но проявляется оно совершенно по-разному в силу полового различия.
Фрейд констатирует:
В этот момент наблюдается глубокое разочарование и упадок сил, и когда женщина понимает, что анализ не даст ей искомого органа/восполнения, наступает фаза уныния, бессилия и апатии.
Отказ продолжать: пациентка погружается в состояние подавленности, обесценивает весь проделанный путь и заявляет, что аналитик её предал или оказался и неспособен помочь.
Фрейд не употребляет здесь строго нозологического термина Melancholie, но клинически описывает именно депрессивный ступор крушения надежд: угасание переноса через разочарование, обиду и застывание в жалобе на фундаментальную обделенность.
В классическом учении Фрейда скала кастрации для женщины завязана на зависть к пенису (Penisneid) и бунт против факта кастрации, который трансформируется в требование невозможной компенсации. Солер разворачивает это в лакановской перспективе, сопоставляя мужскую сверхкомпенсацию (surcompensation masculine фаллическую гордыню, мужской протест и отказ от пассивности перед аналитиком) с женской депрессией как двумя симметричными защитами от реального кастрации.
Женская позиция в психоанализе традиционно ближе к полюсу требования любви и поиска бытия в Другом. В конце анализа, когда субъект-предполагаемо-знающий падает и обнаруживается зияние в Другом (а Другого Другого не существует), женщина сталкивается с радикальным крахом надежды на то, что Другой (и аналитик как его представитель) восполнит фундаментальную нехватку или даст окончательное подтверждение её ценности и бытия.
Эта депрессия не является клинической меланхолией или депрессией истощения, это структурный аффект финала, функционирующий как скрытая или явная претензия. Субъект словно говорит аналитику: Ты привел меня к этому обнажению нехватки, лишил меня привычных иллюзий и фаллического покрытия, но взамен ничего не дал. Это депрессия-обида, жалоба на обманутое ожидание полноты, адресованная инстанции аналитика.
Если мужчина на исходе анализа склонен цепляться за фаллическую маску или симптоматическую сверхкомпенсацию (пытаясь доказать свою потенцию, мастерство или автономию), то женщина в этом тупике переживает крушение самой возможности опереться на фаллический эквивалент как на защиту от реального. “Депрессия конца” здесь, это аффективная реакция на зияние женского наслаждения, которое не полностью покрывается фаллическим смыслом, оставляя субъект перед лицом радикальной инаковости, не гарантированной ни отцовским именем, ни любовью Другого.
Солер подчеркивает, что этот тупик - не ошибка лечения, а граница, пересекающая течение самого анализа. Прохождение через скалу кастрации требует отбросить как мужскую иллюзию обладания/мастерства, так и женскую депрессивную ностальгию по недополученному дару от Другого, переводя субъект от жалобы к изобретению собственного синтома.
И наконец, в логике лакановского анализа эта граница является лишь одной из, через которую анализант переходит или нет в ходе своей работы, но она не является его пределом, окончанием, как это было у Фрейда.
Отсюда, эти замечания помогают осмыслить этот логический момент, на котором прерывается множество анализов, с заострением как драмы переноса, так и различия мужского/женского.